Разбойничья злая луна

Здание театра было выстроено в доисторические, чуть ли не дореволюционные времена по проекту местного архитектора‑любителя и планировку имело нестандартную. Неизвестно, на какой репертуар рассчитывал доисторический архитектор, но только сразу же за сценической коробкой начинался несуразно огромный и запутанный лабиринт переходов и «карманов». В наиболее отдалённых его тупиках десятилетиями пылились обломки старых спектаклей.

Пьющий Вася‑Миша божился, что там можно неделями скрываться от начальства. Насчёт недели он, положим, преувеличивал, но были случаи, когда администратор Банзай, имевший заветную мечту поймать Васю‑Мишу с поличным, в течение дня нигде не мог его обнаружить.

Острый на язык Андрей пытался прилепить за это Васе‑Мише прозвище Минотавр, но народу кличка показалась заумной, и неуловимый монтировщик продолжал привычно отзываться и на Мишу, и на Васю.

 

* * *

 

Шаги разгневанной Лены Щабиной сухими щелчками разносились в пустых коридорах театра.

Андрей достал сигарету, заметил, что пальцы у него дрожат, и, не закурив, отшвырнул. Полчаса! Если и ненавидеть за что‑либо Лену Щабину, то именно за эти отнятые полчаса.

Он прислушался. Ушла, что ли? Ушла…

Андрей миновал пульт помрежа и неспешно двинулся вдоль туго натянутого полотна «радиуса», пока слева в сером полумраке не возникло огромное тёмное пятно – вход на склад декораций. Не замедляя шага, он вступил в кромешную черноту и пошёл по центральному коридору, который монтировщики окрестили на шахтёрский манер «стволом». Потом протянул руку, и пальцы коснулись кирпичной стены.

Оглянулся на серый прямоугольник входа. Разумеется, никто за ним не шёл, никто его не выслеживал, никому это не было нужно.

Крайнее правое ответвление «ствола» – тёмное, заброшенное – издавна служило свалкой отыгравших декораций. Андрей свернул именно туда.

В углу «кармана» он ощупью нашёл кипу старых до трухлявости щитов, за которыми скрывался вход ещё в один «карман», ни на одном плане не обозначенный. Андрей протиснулся между щитами и стеной. Остановился – переждать сердцебиение. Потом поднырнул под горбатый фанерный мостик.

…На полу и на стенах каменной коробки лежал ровный зеленоватый полусвет. По углам громоздились мохнатые от пыли развалины деревянных конструкций. А в середине, в метре над каменным полом, парил в воздухе цветной шар света, огромный одуванчик, округлое окно с нечёткими и как бы размытыми краями. Словно капнули на серую пыльную действительность концентрированной кислотой и прожгли насквозь, открыв за ней иную – яркую, ясную.

И окно это не было плоским; если обойти его кругом, оно почти не менялось, оставаясь овалом неправильной формы. Окно во все стороны: наклонишься над ним – увидишь траву, мурашей, заглянешь снизу – увидишь небо.

Со стороны фанерного мостика просматривался кусок степи и – совсем близко, рукой подать, – пластмассовый, словно игрушечный коттеджик, избушка на курьих ножках. Строеньице и впрямь стояло на мощном металлическом стержне, распадающемся внизу на три мощных корня. Или когтя.

Ветер наклонял траву, и она мела снизу ступеньку висячего крылечка‑трапа.

Девушка сидела, склонив голову, поэтому Андрей не видел её лица – только массу светлых пепельных волос.

Не отводя глаз от этого воздушного окошка, он протянул руку и нащупал полуразвалившийся трон, выдранный им вчера из общей груды хлама и установленный в точке, откуда видно коттеджик, крыльцо, а когда повезёт – девушку.

Она подняла голову и посмотрела на Андрея. И он опять замер, хотя ещё в первый раз понял, что увидеть его она не может.

 

2

 

Однажды вечером после спектакля они разбирали павильон, и мимо Андрея пронесли круглый проволочный куст, усаженный бумажными розами. В непонятной тревоге он проследил, как уплывает за кулисы этот шуршащий ворох причудливо измятой грязновато‑розовой тонкой бумаги, – и вдруг понял, что всё кончено.

Это было необъяснимо – ничего ведь не произошло… Правда, эпизодическую роль передали другому – недавно принятому в труппу молодому актёру… Правда, висел вторую неделю возле курилки последний выговор за появление на работе в нетрезвом виде… Правда, жена после долгих колебаний решилась‑таки подать на развод… Неприятности. Просто неприятности, и только. Поправимые, во всяком случае не смертельные.

Но вот мимо пронесли этот проклятый куст, и что‑то случилось с Андреем. Вся несложившаяся жизнь – по его вине не сложившаяся! – разом напомнила о себе, и спастись от этого было уже невозможно.

…Рисовал оригинальные акварельки, писал дерзкие, благозвучные, вполне грамотные стихи, почти профессионально владел гитарой, пел верным тенорком свои и чужие песни… С ума сойти! Столько талантов – и всё одному человеку!..

– Андрей, ну ты что стоишь? Помоги Серёге откосы снять…

…Как же это он не сумел сориентироваться после первых неудач, не сообразил выбрать занятие попрозаичнее и понадёжнее? Ах, эта детская вера в свою исключительность! Ну конечно! Когда он завоюет провинцию, столица вспомнит, от кого отказалась!.. Отслужил в армии, устроился монтировщиком в городской Театр драмы, где при возможности совершал вылазки на сцену в эпизодах и массовках… Это ненадолго. На полгода, не больше. Потом его заметят, и начнётся восхождение…

– Ты что всё роняешь, Андрей? После вчерашнего, что ли?

…Первой от иллюзий излечилась жена. «Ой, да брось ты, Лара! Тоже нашла звезду театра! Вбегает в бескозырке: „Товарищ командир, третий не отвечает!“ Вот и вся роль. Ты лучше спроси, сколько эта звезда денег домой приносит…»

…Менялась репутация, менялся характер. Андрей и раньше слыл остряком, но теперь он хохмил усиленно, хохмил так, словно хотел утвердить себя хотя бы в этом. Шутки его, однако, из года в год утрачивали остроту и становились всё более сальными…

…Машинально завяз в монтировщиках. Машинально начал выпивать. Машинально сошёлся с Леной Щабиной. Два года жизни – машинально…

– Нет, мужики, что ни говорите, а Грузинов ваш – редкого ума идиот! Я в оперетте работал, в ТЮЗе работал – нигде больше щиты на ножки не ставят, только у вас…

Сегодня утром он нашёл на столе записку жены, трясясь с похмелья, прочёл – и остался почти спокоен. Он знал, что разрыв неизбежен. Случилось то, что должно было случиться…

Но вот пронесли этот безобразный венок, и память предъявила счёт за всё. Она словно решила убить своего хозяина…