Разбойничья злая луна
Андрей, зябко горбясь, сидел в комнате монтировщиков и думал о том, что сегодня обязательно надо пройти мимо вахтёра. Вчерашняя ночёвка в театре успела стать темой для сплетен.
Бедная Ленка! Положение у неё, прямо скажем, дурацкое. Ну, я понимаю, разбить семью главного режиссёра – это престижно, это даже в некоторой степени реклама, карьера, наконец! Но разбить семью рабочего сцены… Фи!
Андрей обратил внимание, что пальцы его правой руки в кармане лёгкого пальто ощупывают какой‑то маленький округлый предмет, видимо завалявшийся там с весны. Вроде бы галька. Откуда?
Вынул и посмотрел. Да, это был гладкий коричневый камушек. Четырёхлетний Денис находил их на прогулках десятками и набивал ими карманы Андрея, каждый раз серьёзно сообщая, что это «золотой камушек». Чем они отличаются от простых камней, Андрей так и не постиг.
Да‑да, именно «золотой камушек».
Всё, что осталось у него от Дениса.
Ну что ж, жёны мудры. Жёнам надо верить. Сказала: «Не выйдет из тебя актёра» – и не вышло. Сказала: «Никакой ты отец» – значит, никакой.
– Андрей!
В дверях стояли Виталик и Серёга, оба в пальто.
– Может, хватит, а? Кому ты что так докажешь!
– Да. – Андрей очнулся и спрятал камушек. – Пошли.
На первом этаже он свернул в туалет, подождал, пока ребята отойдут подальше, и сдвинул на окне оба шпингалета.
* * *
– Вась, ты, когда на складе спал, что во сне видел? Не премию, нет?
– Да, Вася, премию ты проспал…
Они обогнули театр и вышли на ночной проспект. Дождя не было, но асфальты просыхать и не думали. Действительно, стоит ли? Всё равно мокнуть…
Андрей шёл молча, слушал.
– А говорил‑то, говорил! «Банзай меня до пенсии ловить будет!» «У Банзая нюха нет!..»
– Не, Банзая не проведёшь. Банзай кого хочешь сосчитает. Верно, Вась?
– Да поддался я ему, – хрипловато отвечал трезвый и печальный Вася‑Миша. – Что ж я, изверг – администратора до кондрашки доводить…
– Ну ладно, мужики, – сказал Андрей. – Мне налево.
Остановились, замолчали.
– Ты меня, конечно, извини, Андрей, – заявил вдруг Серёга, – но дура она у тебя. Какого чёрта ей ещё надо? Пить из‑за неё человек бросил… Это я вообще не знаю, что такое!
– Если домой идти не хочешь – давай к нам, в общежитие, – предложил Виталик.
– Спокойно, мужики, – сказал Андрей. – Всё в норме.
Он действительно пошёл влево и, обогнув театр с другой стороны, остановился возле низкого окна с матовыми стёклами. Впереди по мокрым асфальтам брела поздняя парочка.
«В самом деле сочувствуют… – думал Андрей. – Они мне сочувствуют – а я им?.. Ладно. Как это сегодня сказала Ленка?.. „Я нехорошая. Я скверная…“ Так вот: я – нехороший, я – скверный… Но если только догадка моя правильна, – простите, ребята, я устал. От вас ли, от себя – не знаю. Надеюсь, что от вас…»
Парочка свернула в переулок, и Андрей открыл окно.
* * *
Девушки нигде видно не было. Летательный аппарат – ни на что не похожая металлическая тварь – тоже куда‑то исчез. В прошлый раз из‑за коттеджика, поблёскивая суставами, выглядывала его посадочная нога.
Значит, улетела хозяйка на день – на два. Или на неделю. Или навсегда. И будет стоять посреди степи брошенный коттеджик с настежь распахнутыми стенами, и на полу будет оседать пыль, а может, и не будет – если какой‑нибудь пылеотталкивающий слой…
Андрею понравилось, как спокойно он подумал о том, что девушка, возможно, улетела навсегда. Иными словами, опасение, что он в неё влюбился, отпадало на корню. Всё было куда серьёзнее… И слава богу.
На лысой, издырявленной норами площадке сидели, растопырясь, металлические зверьки – то ли грелись, то ли отдыхали. Солнце там ещё только собиралось идти к закату.
– Перекур с дремотой? – усмехнувшись, сказал Андрей «ёжикам». – Сачкуем без прораба?
Он медленно обошёл этот всё время поворачивающийся к тебе овал, внимательно его изучая. Впервые. Раньше он интересовался только тем, что лежало по ту сторону.
Закончив обход, нахмурился. Ничего, кроме ассоциации с прозрачной точкой на старом надувном шарике, в голову по‑прежнему не приходило.
«Окошко»… Теоретик! Эйнштейн с колосников! Да разве он когда‑нибудь в этом разберётся!
…Между прочим, если шарик очень старый, в середине прозрачной точки иногда образуется крохотная дырочка, через которую можно без последствий опустить внутрь иголку и вытянуть её потом за нитку обратно.
Он заворожённо смотрел в самый центр воздушного окошка и не мог отделаться от ощущения, что между ним и вон той длинной суставчатой травинкой, по которой ползёт самая обыкновенная божья коровка, ничего нет. Хотя что‑то там, конечно, было, что‑то не пропускало звук.
Андрей опасно увлёкся. Он совершенно перестал себя контролировать и слишком поздно заметил, что правая его рука – сама, не дожидаясь приказа, – поднялась над молочно‑мутной верхней границей миражика. Он посмотрел на неё с удивлением и вдруг понял, что сейчас произойдёт. Но пальцы уже разжались, выпуская округлый коричневый камушек.
Рука опомнилась, дёрнулась вслед, но, конечно, опоздала. И за те доли секунды, пока камушек падал в прозрачную пустоту центра, Андрей успел пережить две собственные смерти.
…сейчас этот пузырь с грохотом лопнет, разнося на молекулы «карман», его самого, театр, город, вселенную…
…сейчас «окошко» подёрнется рябью и начнёт медленно гаснуть, а он останется один, в темноте, среди пыльных обломков декораций…
Камушек пролетел центр и беззвучно упал в траву.
«Ну и как же я его теперь достану? – Приблизительно так сложилась первая мысль обомлевшего Андрея. – Хотя… на нём же не написано, что он отсюда…»
И вдруг Андрею стало жарко. Не сводя глаз с камушка, он попятился, судорожно расстёгивая пальто.
Камушек лежал в траве.
