Разбойничья злая луна
После таких мыслей Перстков уже не имел права пятиться. Он выпрямился, повернулся к Сидорову с Чуским спиной и твёрдым шагом двинулся вдоль штакетника. Но непривычно плоская земля подворачивалась под ноги – и Николай дважды споткнулся на ровном месте.
Тем не менее сквозь ворота под фанерным щитом с надписью «Турбаза „Тишина“» он прошёл, как сквозь триумфальную арку.
Возле коттеджа № 9 пришлось прислониться к деревянной стенке домика и попридержать ладонью прыгающие рёбра. Он смотрел на пыльную зелёную траву, на серый скворечник над коттеджем № 8, на прямые рейки штакетника, и, право, слеза навёртывалась.
«Гипноз, – сообразил он. – Вот что это такое было! Просто массовый гипноз. Этот проходимец всех нас загипнотизировал… и себя за компанию…»
Да, но где гарантия, что всё это не повторится?
«Пусть только попробует! – с отвагой подумал Перстков, оттолкнувшись плечом от коттеджа. – Ещё раз получит!..»
Опасения его оказались напрасны. Хотя Николай и ссылался неоднократно в стихах на нечеловеческую мощь своих предков («Мой прадед ветряки ворочал, что не под силу пятерым…»), сложения он был весьма хрупкого. Но, как видим, хватило даже его воробьиного удара, чтобы какой‑то рычажок в мозгу Фёдора Сидорова раз и навсегда стал на свое место. Отныне с миром Фёдора можно будет познакомиться, лишь посетив очередную выставку молодых художников. Там, на картоне и холстах, он будет смирный, ручной, никому не грозящий помешательством или, скажем, крушением карьеры.
* * *
Из‑за штакетника послышались голоса – и воинственность Персткова мгновенно испарилась.
– Куда он делся? – рычал издали Григорий. – Ива… Перспектива… Башку сверну!..
Фёдор неразборчиво отвечал ему дребезжащим тенорком.
– Ох и дурак ты, Федька! – гневно гудел Чуский, надо полагать, целиком принявший теперь сторону Сидорова. – Ох дура‑ак!.. Ты кого оправдываешь? Это ж всё равно что картину изрезать!..
Николай неосторожно выглянул из‑за домика, и Григорий вмиг оказался у штакетника, явно намереваясь перемахнуть ограду и заняться Перстковым вплотную.
Спасение явилось неожиданно в лице двух верхоконных милиционеров, осадивших золотисто‑рыжих своих дончаков перед самым мольбертом.
– Что у вас тут происходит?
– Пока ничего… – нехотя отозвался Чуский.
– А кто Перстков?
Николай навострил уши.
– Да есть тут один… – Григорий с видимым сожалением смотрел на домик, за которым прятался поэт, и легонько пошатывал одной рукой штакетник, словно примеривался выломить из него хорошую, увесистую рейку.
– Супруга его в опорный пункт прибегала, на пристань, – пояснил сержант. – Слушайте, ребята, а она как… нормальная?
– С придурью, – хмуро сказал Григорий. – Что он – что она.
– Понятно… – Сержант засмеялся. – Турбаза, говорит, заколдована!..
Второй милиционер присматривался к Фёдору:
– А что это у вас, вроде синяк?
– Да на мольберт наткнулся… – ни на кого не глядя, расстроенно отвечал Фёдор. Он собирал свои причиндалы. Даже издали было заметно, как у него дрожат руки.
Судя по диалогу, до пристани Фёдор «не достал». Видимо, поражённая зона включала только турбазу и окрестности.
– С колдовством вроде разобрались, – сказал весёлый сержант. – Так и доложим… А то там дамочка эта назад идти боится.
* * *
Нет, к чёрту эту турбазу, к чёрту оставшуюся неделю… Вот только Вера с пристани вернётся – и срочно сматывать удочки!
Кстати, об удочке… Он её бросил на мостках.
«Надо забрать, – спохватился Перстков. – А то штакетник до воды не достаёт, проходи кто угодно по берегу да бери…»
И Николай торопливо зашагал по тропинке к пруду, вновь и вновь упиваясь сознанием того, что всё в порядке, что мир – прежний, что книга стихов «Другорядь» обязательно будет издана, что жена у него – никакая не лиловая, хотя на это‑то как раз наплевать, потому что полюбил он её не за цвет лица: Вера была дочерью крупного местного писателя… что сам он пусть не красавец, но вполне приличный человек, что берёза…
Николай остановился. Ствол берёзы был слегка розоват. Опять?! Огляделся опасливо. Нет‑нет, вокруг был его мир – мир Николая Персткова: синие домики, за ними – ещё домики, за домиками – штакетник… А ствол берёзы – белый, и только белый! Лебяжий! Николай всмотрелся. На стволе по‑прежнему лежал тонкий розоватый оттенок.
Перстков перевёл взгляд на суставчатое удилище, брошенное поперёк мостков. Оно было очень похоже на змеиный позвоночник.
– Чертовщина… – пробормотал поэт, отступая.
Последствия гипноза? Только этого ему ещё не хватало!
Николай повернулся и побежал к своему коттеджу. Дом глазел на него всеми сучками и дырками от сучков.
«Да это зараза какая‑то! – в панике подумал Николай. – Так раньше не было!..»
Мир Фёдора не исчез! Он прятался в привычном, выглядывал из листвы, подстерегал на каждом шагу. Он гнездился теперь в самом Персткове.
* * *
Григорий Чуский поджидал поэта на крыльце с недобрыми намерениями, но, увидев его, растерялся и отступил, потому что в глазах Персткова был ужас.
Тяжело дыша, Николай остановился перед зеркалом.
Из зеркала на него глянуло нечто смешное и страшноватое. Он увидел торчащий кадык, словно у него в горле полкирпича углом застряло, растянутый в бессмысленной злобной гримаске тонкогубый рот, близко посаженные напряжённые глаза. Он увидел лицо человека, способного ради благополучия своего – ударить, убить, растоптать…
Будь ты проклят, Фёдор Сидоров!
