Серафим
Определенно достойнее, чем моя биологическая мать, которая бросила меня в нью‑йоркской гильдии, как только я покинула ее утробу, а затем переехала в другую резиденцию неоперенных. Будучи офанимом, она могла путешествовать между гильдиями, но так ни разу и не посетила меня, не воспользовалась голографическими телефонами, чтобы связаться со мной. И не присутствовала на церемонии вручения костей крыльев – ключевом моменте в жизни ангела, едва ли не более значимом, чем наше вознесение, поскольку в этот день мы наконец‑то можем выйти из гильдий и начать накапливать наши драгоценные перышки. Однако к тому моменту я уже не заботилась о знакомстве с матерью, потому что у меня была Лей, и она восполняла мою потребность в привязанности.
А теперь у меня есть Мими.
Поднимаясь на лифте в пентхаус на двадцать первом этаже, который Мюриэль купила на деньги, оставленные Джаредом на ее имя, я вспоминала тот день, когда согласилась остаться с ней. Мне некуда было идти, я решила, что больше никогда не переступлю порог гильдии, но не хотела обременять Мими. Цвет ее лица мог соперничать с белым мраморным надгробием, мимо которого мы проезжали по дороге с кладбища Монпарнас, где похоронили тела Лей и Джареда.
«Ждет ли тебя семья, Селеста?»
«Лей была моей единственной семьей».
«А Джаред – моей».
Так что я осталась, и мы стали друг для друга семьей. И наша выкованная горем связь превратилась в связь, порожденную любовью. Я обрела в лице Мюриэль мать, которая, как я думала, мне больше не нужна. В конце концов, мне уже исполнилось пятнадцать, и пять лет я ориентировалась в мире людей без особой помощи офанимов, которые считали нас самостоятельными с того дня, как у нас сформировались кости крыльев.
Мюриэль взяла на себя мое образование и наполнила мой разум знаниями, которым не учили в гильдиях. Больше всего, как ни странно, меня восхищала человеческая система правосудия. Я поглощала книги о ней, изучала лазейки, проглатывала истории о незаконном способе взыскания Адлерами, которыми делилась Мими, пока готовила на нашей просторной кухне. Когда мне исполнилось восемнадцать, я призналась, что мечтаю стать адвокатом или судьей, но для этого требовалось высшее образование, а у меня нет ни одного школьного аттестата.
Через неделю я получила три приглашения в колледжи.
«Я даже не знала, что колледжи высылают приглашения на учебу!»
Мими подарила мне мягкую улыбку, за которой скрывалось так много всего.
«Они этого не делают, да? Обычно, я имею в виду. Это все ты. Ты меня записала».
«Важно не то, как ты туда попадешь, а то, что ты сделаешь, когда окажешься там. – Она разрезала теплый бисквит, который я помогла ей испечь. – Так какой из колледжей вызывает у тебя симпатию?»
Пока она выкладывала два кусочка, я смотрела на все три бланка, мой взгляд задержался на приглашении Колумбийского университета. В итоге я решила, что Нью‑Йорк слишком далек от Мими, и указала на письмо Сорбонны.
На следующий день Мюриэль вошла в мою спальню и протянула мне паспорт. Не имея ранее ничего подобного, я разглядывала его и долго водила пальцами по ее фамилии, напечатанной рядом с моим именем, – Моро.
Раньше я принадлежала расе, теперь я принадлежала семье.
Выудив из сумки ключ, я вошла в святилище из дымчато‑серого дерева, черного гранита и бордового бархата, которое Мюриэль купила в тот же день, когда приобрела нам билеты на самолет. Мы могли бы жить в одноподъездном доме без лифта, и я была бы счастлива, потому что роскошь никогда не имела для меня значения. Тем не менее я оценила безопасность, которая сопутствовала шикарному адресу. Хотя мало кто знал о связи Мими с семьей Адлеров, и одного человека достаточно, чтобы разрушить жизнь.
– Мими, я дома, – крикнула я, проходя через вестибюль и направляясь на кухню, ее обычное местопребывание. Я бросила куртку и сумку на один из высоких стульев, вымыла руки, схватила сэндвич с тарелки на плите и застонала, когда липкий сыр воспламенил мои вкусовые рецепторы. – Мими?
– Я здесь, Селеста.
Следуя за голосом, я прошла в гостиную, где в полуденном свете стояла она. Мими смотрела на раскинувшийся зеленый прямоугольник парка, что простирался почти до самой квартиры, которую я делила с Джейсом. Я закинула в рот остатки теплого сэндвича с ветчиной и сыром, а затем прижалась поцелуем к ее щеке. Ее кожа была ледяной, но я представила, как она провела утро за чтением на узком балконе – ее любимым занятием после готовки.
– Ça va, ma chérie?[1] – Наедине мы всегда говорили по‑французски, хотя английский она знала безупречно.
– Oui[2].
Я частенько задавалась вопросом, не потеряю ли свою ангельскую способность говорить и понимать любой язык, когда утрачу крылья, но отбрасывала эти размышления, в основном потому, что мне некого было спросить. Кроме того, я узнаю об этом через три месяца.
Пока я болтала о своем новом задании и советах консультанта, Мими слушала меня с восторженным вниманием и подкрепляла мой стремительный поток предложений своей привычной теплой улыбкой. Теплой улыбкой, как я заметила, без следа пунцовой помады.
Сэндвич в моем желудке резко стал чем‑то тяжелым.
– Что‑то не так.
– Не так? – Ее тон казался неправильным, как и внешний вид.
Мое сердце на удивление сохраняло спокойствие.
– В чем дело? Тебе нужно вернуться в Париж? Что‑то случилось с Амиром?
Телохранитель Джареда – единственный человек, с кем Мими поддерживала связь. Он остался во Франции – уехал в Ниццу после того, как «Суд Демонов» закрыли и превратили в приют для обездоленных детей.
– Амир в порядке, Селеста.
– Тогда что не так? – Я отчеканивала каждое слово, чтобы не дать голосу дрогнуть. – Мими, что…
– Рак.
– Рак? – тупо повторила я.
– Ужасная вещь, рак.
Сыр и ветчина застряли у меня в горле.
– Ужасная, но излечимая. – Я тяжело сглотнула, проталкивая комок дальше. – Правда?
– Селеста…
– Правда? – Когда она не ответила, я ощутила давление в висках. – Мими? – Ее имя дрожало на моих устах.
[1] «Все хорошо, дорогая?» (фр.)
[2] «Да» (фр.).
