Щепотка пороха на горсть земли

На центральной площади, куда вливались четыре улицы, располагалось четыре самых важных здания: по левую руку от Косорукова оказался трёхэтажный, крашенный в нежно‑розовый цвет «Имперский банк», построенный в классическом стиле, справа – «Мамонтова горка. Трактиръ», тоже в три этажа, но попроще и массивнее, этакая грубая серая коробка с верандой под дощатой крышей, на которой стояло несколько простых деревянных скамей, сейчас пустующих.

На противоположном конце площади справа белела небольшая, но очень аккуратная и симпатичная церковь, окружённая ухоженным палисадником, – та самая, которую было видно от въезда в город, а слева – ещё одно трёхэтажное здание в стиле привычного и родного павлоградскому глазу классицизма, только мрачновато‑сизое. На двери блестела медью небольшая табличка с надписью «Городская управа». А чуть дальше, в конце короткого тупика между церковью и управой, торчало очень высокое и широкое, крашенное в весёлый зелёный цвет строение, больше всего напоминающее обыкновенный амбар, очень неуместный на этой живописной площади.

Перед «Мамонтовой горкой» имелась, как продолжение веранды с её лёгкой крышей из горбыля и соломы, пустующая сейчас коновязь, ею Косоруков и воспользовался. Ослабил кобыле подпруги, снял с седла сумку с личными пожитками и карабин и решительно двинулся через площадь к управе, отложив мысль о хорошем обеде и прочих удовольствиях на неопределённое «потом». Сначала – дело.

Скрипучая тяжёлая дверь привела в пустой гулкий холл с белёными стенами, выложенным тёмной каменной плиткой полом и единственным элементом обстановки посередине – старой деревянной лестницей в два пролёта, ведущей на второй этаж. Здесь пахло пыльным деревом и сухим старым лаком, его покрывавшим, было оглушительно тихо, прохладно и после яркого солнца на улице – темно, так что Дмитрий немного постоял при входе, привыкая к полумраку, едва разбавленному светом из пары небольших окон вверху первого пролёта – там, где лестница расходилась на две стороны.

Из холла вело три одинаковых двери без табличек. Косоруков, лязгая по камню подкованными сапогами и недовольно морщась от этого звука, педантично проверил все, и все оказались заперты, так что остался один путь – наверх.

Лестница тоже скрипела, но музыкально, на разные голоса, так что наверх он поднялся уже с усмешкой, представляя, как кто‑нибудь мог бы сыграть на таком вот «инструменте».

На втором этаже определиться с дорогой оказалось проще, там справа от лестницы имелась двустворчатая дверь с латунной табличкой на ней «Городской голова А. П. Набель». Фамилия и должность соответствовали тем, которые значились в предписании, так что Дмитрий, постучав и не получив ответа, решительно повернул ручку и открыл дверь. Следовало представиться, сообщить о своём прибытии и попросить о содействии. Его отдельно предупредили, что свидетельства градоначальника будет достаточно для подтверждения вины указанного охотником убийцы, и следовало сразу наладить хорошие отношения с таким важным человеком. Подтасовывать Косоруков ничего не собирался, предпочитал делать свою работу тщательно, пусть и такую непривычную, но лишних препон от местных властей не хотелось.

Внутри всё тоже было как полагается: без роскошества, но очень недурно. В темноватой приёмной с единственным окном и серо‑зелёными обоями в полоску стояло несколько стульев с высокими гнутыми спинками, пара забитых толстыми папками шкафов и секретарский стол, на котором гордо возвышалась пишущая машинка и рядом с ней – потемневшая латунная керосиновая лампа. В остальном приёмная пустовала, зато была приоткрыта дверь напротив, чем посетитель и воспользовался.

Кабинет оказался гораздо более светлым: в угловой комнате было четыре окна, на юг и восток, так что успевшие привыкнуть к сумраку глаза в первый момент резануло. Тут обои на стенах были то ли серебристо‑голубыми, то ли просто выгорели до такого бледного тона. При входе слева имелся большой и массивный платяной шкаф, несколько шкафов книжных, также заполненных папками и разномастными томами, а кроме того – основательный письменный стол с лампой под пузатым плафоном из матового стекла в бронзовом переплёте. За столом имелось кресло дворцового вида, с гобеленовой обивкой, и ещё пара таких ожидала просителей перед этим столом. А справа от входа нашлась лоснящаяся от времени оттоманка с резной спинкой, которую Дмитрий заметил в последнюю очередь, и вот как раз она была занята.

– Кхм, – кашлянул Косоруков и, опомнившись, снял шляпу, неловко пригладил стриженые каштановые волосы, пегие от ранней седины. – Доброго дня, сударыня. А где господин Набель?

– Господина Набеля нет, – невозмутимо отозвалась девушка, не прерывая своего занятия.

Она была молода, лет двадцати с небольшим на вид. Медно‑рыжие волнистые волосы, собранные в небрежный пучок, держала пара длинных деревянных шпилек на чиньский манер, легкомысленная белая блуза открывала загорелые плечи, но пышной длинной оборкой целомудренно прикрывала грудь, талию охватывал серый корсаж, а синяя юбка в тонкую белую полоску натягивалась на острых коленках, пряча, однако, всё, что полагалось прятать, под несколькими воланами: сидела девушка, подобрав ноги под себя. И занималась при этом самым женским делом: неспешно, даже с каким‑то удовольствием на лице штопала полосатый чулок.

Низкие ботиночки на шнурках стояли на полу перед оттоманкой.

– А когда он появится? – уточнил Дмитрий неловко.

Девушка была такой чистенькой, аккуратненькой и хорошенькой, а легкомысленный наряд настолько ярко подчёркивал свежесть и живость, что рядом с ней Косоруков вдруг пронзительно остро ощутил всю неделю пути – сначала в прокуренном вагоне, потом верхом под палящим солнцем – на собственном лице и всём остальном. И виновато подумал, что вообще‑то можно было бы и побриться, да и заночевать где‑то в деревне, в баньке выпариться, чтобы не трясти тут пылью на чистый вощёный паркет. Или хоть здесь для начала найти комнату, привести себя в божеский вид, а потом уже…

– В лучшем случае – года через три, – вздохнула девушка и подняла наконец взгляд на собеседника. – Но велика вероятность, что никогда.

Почему‑то он думал, что глаза у неё должны быть зелёными, ведьминскими, рыжая же. Оказалось – нет, светло‑карие, в желтизну, но… да, в общем, тоже колдовские.

– Что значит – никогда? – опешил Косоруков и едва не выронил шляпу, которую до сих пор неловко вертел в руках.

– А почему это вас так смущает? – проговорила она и обвела пришельца испытующим взглядом – сверху вниз и, медленнее, обратно, снизу вверх, от пыльных сапог по вылинявшим до непонятно цвета штанам к револьверам на боках, по тёмной от пота и пыли рубашке, по вещмешку на плече и карабину, к заросшему бурой щетиной лицу и тёмно‑серым глазам. – Неужели претендуете?

– На что? – окончательно растерялся Дмитрий. И тут же рассердился – на себя за то, что стоит и неловко что‑то мямлит, и немного на собеседницу за то, как странно она держится, и не поймёшь – приличная девушка или нет и что вообще тут забыла? – Послушайте, сударыня, мне нужен господин Набель, здешний городской голова. Что значит – его нет? А вы кто?