Столпник и летучие мыши
Симеон считал, что Всевышний дал ему всё – жизнь, крепость тела, здравый ум, поэтому для себя ничего никогда не просил. Он стойко переносил невзгоды, щедро сыпавшиеся на него, и считал, что без испытаний никак нельзя. С самого рождения он жил в городе, в белой слободе, в просторной добротной избе с отцом, матерью и двумя старшими сёстрами‑близняшками. Тяглом семья не была обременена, держалась за общину и горя не знала. Отец слыл знатным плотником, сильным был и смелым. Погиб на пожаре, вызволяя из горящих изб баб и ребятишек. Матушка после того занедужила и вскоре померла от сердечной болячки. А близняшек барыня забрала к себе в услужение. Так восьмилетним пацанёнком он лишился семьи.
Потом Сёма два года мыкался у двоюродного дядюшки на конюшне. Зажиточные родичи и на порог не пускали. Работать заставляли от темна до темна, кормили объедками, с сестрицами встречаться не давали. Чтобы с ними повидаться, убегал к господскому двору, за что не раз был бит розгами. Девушки часто и сами приходили проведать братца, приносили гостинцы, обнимали его – оборванного, худющего, в синяках. Плакали, причитали, увещевали «седьмую воду на киселе». В ответ упыри только гнали их со двора, обзывали неблагодарным отребьем.
Но не бывает худа без добра. Забрёл как‑то на дядькино подворье старец, паломник из святых мест. Увидел он Сёмкину беду и увел сиротинушку безлунной летней ночью с собою. Так мальчонка попал в скит, и жизнь дивным образом переменилась. «Всё‑таки любит меня Отец, озаботился моей судьбой, определил место в жизни. Он и сейчас не забывает меня, посылает всё необходимое по моим потребностям», – думал монах, блаженно улыбаясь. Свернувшись бубликом на каменной постели, он каждой косточкой истощавшего торса чувствовал отеческую опеку.
И, таки да, попечение регулярно изливалось с небес. Стоика так прополаскивало ливнями, что и бани не нужно. Пил он дождевую воду, припадая к углублениям камней. С едой, правда, было похуже. Приходилось проявлять силу воли, чтобы не выть от голода. Но когда живот начинал присыхать к позвоночнику, случалось чудо. То ястреб ронял над столпом цыплёнка, то ворона швыряла орех. Одна летучая мышь повадилась приносить ему змеиные яйца и молодых крыс. А однажды туча пролетающей мимо саранчи задела хвостом скалу и прямо‑таки завалила отшельника пропитанием. Он и этому был рад несказанно. Всем известно, голод не тётка – пирожка не поднесёт.
Симеон открывал матушкин подарок – медальон с замочком, внутри которого сиял золотой лик Иисуса. В одну из створок было впаяно крошечное зеркальце. Им голодающий ловил и направлял солнечный луч на любую живность, ниспосланную свыше. Продукт шипел, пищал, лопаясь на сочном брюшке, распространял вонь палёных перьев и шерсти, но в итоге хорошо прожаривался и отправлялся в жадный рот. Только одна проблема вызывала у столпника неудобство и даже стыд – естественные отправления. На глазок изучив узкие скальные щели, уходящие в немыслимую глубину, отшельник выбрал одну из них, полагая, что на дне бездны отходы его бытия потеряются без следа.
***
– Опять пыжится засранец.
– Мими, порой ты бываешь весьма груба. Не называй мужчину засранцем.
– А ты, Лили, не заступайся за него. Он весь северный проём загадил. Да ещё Фру, неугомонная, помогает ему в этом деле, всё жратву таскает на утёс. Вот если бы ты не была моей сестрой, я бы и разговаривать с тобой не стала… Подумай, какой он мужчина? Это же… столпник. Хи‑хи‑хи!
– Зря ты так. По мне так он очень даже хорош. Нужно уметь разглядеть в грязи бриллиант. А что гадит в северный проём, так это нам даже на руку. Ты забыла, как северяне нашим пажам копчики пооткусывали? Пришлось бедолаг пустить на дрова. Я после прошлогоднего крысиного нашествия полгода не могла спать спокойно.
При воспоминании о пажах, попавших крысам на зубок, и о том лёгком звоне, который издавали их сухие невесомые трупики, когда падали в костёр, Мими сделала скорбные глазки. Она горестно взмахнула лапками‑крючками, прозрачные перепончатые крылья распахнулись над пушистой спинкой веером и задрожали. В кромешной тьме скального уступа притаились две ночные охотницы. Они планировали осуществить нападение на колонию скальных тараканов. Погода была лётной, воздух – сухим, небо – белёсым от звёзд. Мими стрекотала сквозь слёзы:
– Не будь мы летучими мышами, вмиг разобрались бы с этим крысиным отродьем! Просто мясное нам противопоказано. Только напрасно ты думаешь, что человеческое дерьмо может повредить этой нечисти. Разве ты не знаешь, что они им питаются?
– Крысы питаются поповским дерьмом, но не монашеским.
– Лили, ты сегодня, как никогда, склонна к интеллектуальным беседам. Хи‑хи‑хи!
– Ха‑ха‑ха!.. А вот и Фру. Где была, сестрица? Мы тебя заждались.
Послышался всплеск крыльев и тоненький стрекот. Младшая из сестёр плавно подлетела к укрытию в скале, уцепилась за в выступ и, вертя головой, нервно зачастила:
– Ах, девочки! Он такой несчастный. Не ест, не спит, грустит и молчит.
– Ну, предположим, есть рановато, ещё даже не рассвело. А для сна сейчас наступают самые сладкие часы. Так что не волнуйся, в пять утра заснёт как миленький.
Фру продолжала стрекотать, обнажая сахарные иглистые зубки, не слушая сестру:
– Сегодня приходил толстяк с золотым крестом на шее.
– Игумен?
– Да, наверное.
– И что?
– И теперь он не спит.
– Да нужен тебе этот отрёпыш! Через пару дней на нём ничего, кроме дыр, не останется. Кстати, скоро прибудут новые пажи, те, которых я выписала ещё по весне. Тебе какие больше нравятся: кожаны, ушаны или листоносы?
– Ах, да, Мими, хорошо, что напомнила. Новую одежду для него я присмотрела у мельника в мансарде.
– Фру, будь благоразумной. Сегодня у нас по плану охота.
– Ну, Лили, милая, как же ему на змея идти? Голышом что ли?..
– Ну, что может лежать хорошего на чердаке? Небось, какое‑нибудь тряпьё.
– Ладно, девочки, посмотрим, что там у этого жлоба на горище[1]. Наверное, барахла столько, что уже нигде не помещается…
…Ещё до того, как петухи заголосили, поднимая молочниц на первую дойку, из‑под крыши мельничьего терема вылетела и захлопала широкими, как рушники, рукавами, белая рубаха. Она понеслась через деревню в сторону скал. За ней последовали, пузырясь на ветру, штаны. То там, то сям было слышно, как на сеновалах сдавленно вскрикивают влюблённые парочки. Когда же при первых лучах зари в небо воспарили красные яловые сапожки, то вся деревня поднялась на дыбы. Бабы заверещали, заметались и попрятались на полатях. Мужики похватали вилы, выскочили во двор с белыми лицами и страшными глазами, закричали в небо: «Изыди, нечистая!..»
[1] Горище – укр. чердак.
