Сверкающие бездны лабиринтов, или Прикосновение к вечности
«Об одном я мечтаю последние годы. Как только страну захлестнула волна бродяжничества, мечта моя– встретиться с Бродячим Поэтом. Он был первым и единственным, кто встал на этот путь. Но бродяжничество, странствование его– особого рода, и никто его в этом никогда не достигнет, нет ему равных, и поэтому он одинок и останется таким до конца жизни. Смысл бродяжничества в поиске истины, в невозможности не скитаться. Как я его понимаю!.. Я вот не могу не писать, не исповедоваться, не изливать душу своему единственному другу на этой земле– Дневнику.
…Бродячий Поэт искал лабиринты. И, кажется, нашел один или просто предсказал место. Но ведь археологи раскопали и нашли. Самому ему просто невмочь. Город‑лабиринт похоронен под слоем земли 8‑10 метров. Дорога для Бродячего Поэта– лекарство. Говорили ему скитальцы о какой‑то миссии Бродячего Поэта. Будто он хотел принести людям некоеНовое Знание. Слышал, что открыл он какой‑тонеизвестный способ существования человека– огнекрылое инобытие– и верил в огнекрылую природу души человеческой, как единственно возможную.
Мне кажется, я бы понял Бродячего Поэта, и он бы понял меня».
Когда началась война, Скулд потерял всякую надежду на воплощение своей безумной, немного наивной мечты.
О многом мечтал за свою жизнь Скулд. И каждой новой своей мечте, спонтанно возникшей, отдавался со всей своей страстью, всеми фибрами своей души, всем теплом своего сердца.
Кто‑то из беженцев, в самом начале войны, в разговоре «под стопочку», сказал, что видел Бродячего Поэта умершим, полураздетым и исхудалым, под забором разрушенного дома старого города. Но Скулд все же продолжал верить – тусклый, еле заметный уголочек надежды продолжал тлеть в его сердце. Из уст одного пилигрима, якобы встретившегося с Бродячим Поэтом, слышал он такую историю:
«Я его спросил, Поэта‑то, как он относится к этому мятежу, восстанию? А встретились мы на второй или третий день после событий. Поэт долго молчал, глядя куда‑то в небо или в землю, а потом тихо так ответил: “Любая идея для ее воплощения потребует рано или поздно жертв. Надо хорошо подумать, что принести в жертву. Если вовремя не подумать, то в жертву будет принесена жизнь хороших людей, а потом в жертву будет принесена и сама идея”. Не понял я тогда этих слов. А ведь оно так и вышло: война – кровь, смерть. И теперь уже и не знает никто, зачем и за что была пролита эта кровь…»
Глава II
Бродячий Поэт
Скулд докурил папиросу и склонился над стеклом керосиновой лампы с намерением потушить ее, как вдруг в дверь тихо, несмело кто‑то постучал…
Старик бросился стремглав к двери.
Скулд не поверил своим глазам! На пороге его дома стоял сам Бродячий Поэт – легендарный и самый Непонятный и Великий из всех, кто за эти годы побывал у Скулда и из тех, кто бродил по дорогам бесприютной земли.
– Боже мой, боже мой! Радость‑то какая! Радость‑то какая!.. – А у самого по щекам текли крупные горькие слезы. – Радость‑то какая!
Видимо, жалкий вид странника так разжалобил смотрителя, что он просто бессилен был найти утешение своей плачущей и сострадающей душе.
Очень многие люди (если не все) знали о Бродячем Поэте, но очень и очень немногие встречались с ним. Кто‑то всерьез считал, что это и есть сам легендарный исследователь и открыватель лабиринтов – сгинувший некогда или убитый властями Дантелиим Эзид.
От побывавших в его сторожке бродяг и странников Скулд знал, что Бродячий Поэт одет в длинный суконный балахон ниже колен, на голове его легендарный шутовской колпак, а в руках обязательный атрибут – длинный посох с резной фигуркой птицы на самом верху.
Всё так и оказалось.
…Бродячий Поэт был изможден и, казалось, еле‑еле держался на ногах. Скулд старался просто не смотреть на знаменитого гостя.
Едва войдя в дом, Бродячий Поэт отвесил неглубокий поклон. Вслед за Странником в дом вошла его верная спутница – молодая девушка со скрипичным футляром в руке, очень и очень миловидная. Видно было, что путники‑пилигримы утомлены, немного растеряны и даже в какой‑то степени подавлены. Они были на грани отчаяния.
Бродячего Поэта Скулд, потерявший дар речи, тут же взял под руку и сопроводил до топчана с разостланной постелью, где сам спал. Он помог снять с плеч Поэта заплечную котомку.
Едва Бродячий Поэт присел на топчан, как тело его тут же приняло горизонтальное положение, и он впал в забытье.
Пока путник лежал несколько минут неподвижно, Скулд помог девушке раздеться, усадил на старинный кожаный диванчик, стоящий в углу сторожки, и принялся хлопотать по хозяйству: поставил на плиту чайник, подкинул в печь дрова, поставил на стол кружки и какую‑то незамысловатую снедь.
Девушка сидела молча, поджав под себя ноги. Скулд достал из сундука теплое одеяло и бережно укутал спутницу Поэта. Девушка лишь молча наклонила голову.
Едва Скулд отошел от девушки, как услышал позади хрипловатый, сдавленный полушепот‑полустон Бродячего Поэта, принявшего полулежачую позу.
– Извините нас за вторжение. Мы совсем выбились из сил… Последние три дня впроголодь. Увидели огонь в окне… и вот зашли.
– Да ничего, ничего. Вы не представляете, как я рад! Люди‑то хожие говаривали, будто вас и в живых‑то нет.
– Вот… даже разуться нет сил, – только и мог вымолвить гость.
– Ничего, лежите, я сам сниму. – И Скулд бойко бросился стягивать с вялых, будто ватных ног кирзовые изношенные сапоги – штопаные‑перештопаные.
Едва только Скулд аккуратно уложил его ноги на топчан, Поэт опять впал в беспамятство, правда, всего лишь на несколько минут.
В тускло освещенном помещении Скулд своими подслеповатыми глазами не мог видеть гримасу страдания и боли на лице Бродячего Поэта.
Старого смотрителя обуяла какая‑то несвойственная ему карнавальная веселость.
Скулд пошел в сенцы.
Когда он вернулся с охапкой дров, увидел в круге света бодрствующего, сидящего на топчане Бродячего Поэта. Это его, конечно, обрадовало, но и напугало. Такие резкие, контрастные перепады состояний: забытье – бодрствование…
Поэт сразу же заговорил, словно боялся, что его опять свалит приступ боли.
