Свет родной звезды

Не стоит думать и про дом. Не сейчас. Ни в коем случае про Берту! Быстрее, надо сбежать в какие‑то неизвестные грёзы, но куда?

Ольга перевернулась и вдруг ощутила неодолимое желание помыться, а потом – дикий голод.

Голова гудела, и веки набухли, как грозовые тучи. Жизнь и её перспективы сузились до размера умывальника: «Надо разбираться с этими… причиндалами. Если они есть, значит, все как‑то должно работать. Пока не приспичило жёстко, надо все изучить».

Она поднялась и мысленно ощупала свое тело, пошла к санузлу. Это и стало бегством: в ожидание теплого ласкового душа, который непременно должен вернуть ей себя, ее чистоту и уверенность. Оля обхватила себя за плечи и сильно сжала: крепись. Сознание скользнуло в прошлое.

Утро в целом Ольга не любила и считала подвигом улыбаться после сна, шутить или фонтанировать хорошим настроением. Она не любила момент, когда надо открывать глаза, вставать с постели. Не любила ранние прогулки с Бертой, завтраки с сыном, его ковыряние в тарелке, вид искромсанной еды, которую он едва попробовал. Все это обязательно выливалось в перебранку, а если спросить про уроки, то и в скандал.

Изо дня в день она медленно включалась в ежедневную рутину через хандру, обязательно долго собиралась и опаздывала, чем ещё сильнее портила себе начало дня.

А её монологи у зеркала в ванной!

Сами собой в уме возникали убийственные фразы, и она сражалась с ними в бесконечной войне.

Женщина напомнила себе, что это новое утро, что она на другой планете! Но багаж оставался все тот же, та же тихая ненависть и фразочки из старого сериала: «Я столько на себе тащу! Я так стараюсь, а тебе дела нет. Ты все сидишь, морду скривил. А чего не так!? Яйца тебе надоели?! Пиццу, небось, съел бы. Ага, а ты поди на неё заработай, на пиццу свою!» А потом продолжение: «Господи, как же они могли! Как вы могли? Вы же меня вырвали с корнями, какие вы равнодушные. Разве так можно?!» Оля осеклась, задумалась, словно выбирала новую пластинку для патефона и нашла.

Совсем не так было по утрам с Виило. В самом начале, конечно. В те чудесные часы после сна, когда она прижималась к нему, и наполнялась его чудным запахом, чувствовала горячую кожу, тяжесть мужского тела. Тогда по утрам он шел гулять с Бертой, она пекла оладьи, варила в турке кофе с кориандром… Оля до сих пор помнила рецепт. А по возращении он садился с краю стола, шутил с сыном, и кухня казалась большой, как на итальянских виллах, и такой же солнечной. Оля смотрела на вихрастого сына, и ее умилял его тон, подростковая неловкость и даже то, как он чавкал. «Вот он какой, мое продолжение», – восклицала она про себя и смеялась, надеясь, что когда‑нибудь родит ему такую же смешную сестренку.

Эта идиллия дала трещину, когда Виило приехал из первой поездки на родину, и поделился желанием его матери вернуть сына домой и даже тем, что мамаша принялась знакомить его с местными красотками. Дальше больше… Оля отогнала и эти воспоминания.

Между светом и тенью была лишь одна брешь: ее маленькая будничная, но архиважная цель, а все остальное не могло существовать. Она вернулась в наполненную светом комнату. Ум отодвигал от нее и розовое сияние, и ясность простых линий, и комфорт нового жилья. Она старалась смотреть сквозь, не вникая, не присваивая имени этому месту.

Ком внутри шевельнулся и начал размякать, подкатывать к глазам – Ольга резко разжала руки: так не годится, ей нужно быть стойкой и держаться пусть даже за боль.

Браслет дребезжал белым, и женщина взмахнула рукой в воображаемом танце, делано, от упрямства, хохотнула. Прямо перед ней находились две совершенно ровные белые панели с геометрическими выступами.

– Ну что, красавцы! Даем рекорд? Тете Оле нужно сделать свои мелкие делишки.

Она хрипло хмыкнула. Ком в груди шевельнулся.

– А‑то тетя Оля невозможно хороша сегодня, – вяло хихикнула.

Она вспомнила, как звучит танго и рубленым шагом приблизилась к выступам.

– Там‑там‑там‑там, – медленно и слабо, – мне нужен унитазик. Там‑там‑там‑там, может это ты? Где‑то тут точно должна быть кнопочка.

Ей показалось, что блеснул датчик. Бросилась к нему, растопырила ноги, присогнула и начала водить ладонями вдоль стены, как экстрасенс.

Тепло! Повеяло горячим воздухом. Эврика! Так, ещё немного.

Она прижалась к стене – без изменений. Тогда оттопырила ягодицы, прильнула к стене щекой и принялась возиться туда‑сюда. Наклонилась к полу, замерла, прислушалась.

– Собака мордой вниз. Ничего. Соображай, Оля.

Женщина приставила зад к стене в надежде, что откроется какая‑нибудь умная ниша, и выплывет унитаз. Она принялась медленно елозить по стене мягким местом.

– Тихо, тихо, девица, ещё вверх.

И вдруг она уперлась взглядом в лицо. Из копны нечесаных волос, сурово, исподлобья на неё смотрела незнакомая тётка.

– Аааааа! – Оля заорала, плюхнулась на пол. Тётка исчезла. Оля вскочила, огляделась, пусто. Села обратно и уловила встречное движение. Сердце екнуло, но вокруг было тихо. Она села на пол, подняла лицо и снова увидела ее, нахмуренную и молчаливую.

– Мама…неужели это я?

С таким вот лбом, собранным в гармошку, опухшим носом! А глаза где, почему не видно глаз? Задрав вверх брови и выпучив глаза, она теребила щеки. Из угрожающей мина в отражении превратилась в одичалую. Женщина состроила бровки домиком. Лицо исказила жалостливая гримаса, потом томно улыбнулась – и увидела вечно пьяную бомжиху Верку из соседнего двора. Вдруг из глаз брызнули слезы, Оля прыснула и засмеялась. Смех перешел в хохот. И вот уже Оля согнулась на полу, хваталась за живот, ползая на карачках, и сквозь смех рыдала.

– Улыбочка, улыбочка! – вставляла она иногда в паузах и снова заходилась гортанным бульканьем.

Отсмеявшись, она посмотрела на себя и в отражении узнала родные черты. Она водила взглядом по морщинам, всматривалась в выражение глаз, словно спрашивала, кто ты есть, чудо‑юдо, и, наконец, с облегчением откинулась назад и… упала навзничь. Стена сзади пропала. Женщина распласталась посреди небольшой чистенькой ванны, устроенной в лучших традициях человеческой расы, с душевой кабиной, раковиной и банальным унитазом.

– О, родимый, – прошептала она и на полусогнутых бросилась вперед. – Ничего больше не хочу знать, чтоб ты работал, чертяка.

Унитаз работал, и Оля тихо облегченно засмеялась.

Затем она скинула одежду и вошла в кабину. Ручки теплые, будто пластмассовые, поворачивались с протяжным скрипом. Женщина сжалась в ожидании ледяной струи или кипятка, но ничего не происходило. Она начала дергать, крутить и стучать по рычагам. Внезапно сильная равномерная струя ударила по темечку. Из крана катилась не вода, а тугой прозрачный гель без запаха и цвета. Оля собрала его в горсть и поднесла к носу, лизнула, вспомнила, как вода растекается в ладони, как идет парок в горячей ванной, и гель растаял и скатился вниз. Капельки скоренько побежали от головы по телу, температура все повышалась, и Оля не сдержалась: «Йохуууу!»