Свет родной звезды
И сейчас, каждую минуту она воскресала в себе безопасные воспоминания и погружалась в них без остатка. И даже утрата самой Берты, оставшийся от нее лишь дух памяти, были зоной безмятежности и покоя.
Дальше падать было некуда. И Оля схватила за хвост одну быструю мысль: вот так и буду жить. Но внутренние силы крепли, и она стала высовывать нос из укрытия чаще и мечтать о неведомой, запредельной жизни, глядя в сказочный, переливчатый монолит окна. На ум приходили книжки, прочитанные еще в детстве, о бескорыстных разбойниках и великих мореходах, рыцарях, феях. Она листала их далекие страницы и дописывала новые главы, меняла финалы и наполняла свою жизнь совершенно неправдоподобными личностями. Они заменяли собой ее реальную жизнь.
Когда в комнате послышался шорох, Оля не повела и глазом. Пришельцы ее не отвлекали, пусть ходят, сколько хотят. Но издали опасливо окликнули по имени, и Оля напряглась. Голос был абсолютно мужской. В нем был и тембр, и эмоции, и даже легкая, едва уловимая картавость. Она вскочила на постели.
– Ух, – глухо выдохнул силуэт у входа.
Оля подскочила на ноги и замерла на скомканных простынях.
– Святые кустики! – проговорила тень, – Здра‑вствуйте.
Женщина ринулась вперед и через миг была рядом.
– Кх, кх, – кашлянул в кулачок, – Анатолий, – поправил очки и посмотрел на нее ясными голубыми глазами.
Оля молчала, сверлила мужчину взглядом. Он еще раз кашлянул и отступил в сторонку. Поглядывая себе под ноги и прищурившись, Анатолий внимательно осматривал комнату.
– Можно я, – кивнул на креслице у стола, – присяду?
Оля тяжело дышала, ноздри вздымались, как у загнанной лошади, в груди хрипело, и она приоткрыла рот, будто силясь что‑то произнести. Но вместо слов пленница ринулась на вторженца и размашистым отважным движением положила ему на грудь жадные пятерни.
– Что, – фальцетом выкрикнул Анатолий, – кх, кх, вы делаете? – он отступил назад.
– Живой, – раздалось из сухого молчаливого Олиного горла, и дальше, как угроза, – Откуда?!
Она, роняя неразборчивые слова, тянула вперед руки. По щекам катились слезы. Анатолий вжался, склонил голову (объятий было не избежать), и тут же Оля прильнула к нему и запричитала в ухо.
– Родненький, человечек. Да как ты здесь, да как же это так? О, Господи, живой, живехонький. Анатолий, Толечка! Да неужели этот мир обитаем‑то.
– Ну, конечно, тут же много женщин, – Анатолий пытался высвободиться и крутил корпусом.
– Хорошо‑то как, с живым человеком поговорить. Так вот дождалась Олька‑то. Ох, батюшки мои! Защитник ты мой. Человечище! Толечка.
Она заплакала, уткнувшись ему в шею, и мужчина положил на нее руки. Так они стояли, пока Оля не скользнула назад и села на кровать. Анатолий опустился в кресло, снял очки и провел ладошками по глазам и щекам.
– Грязно тут как‑то у вас.
– Что? – Оля отмахнулась, – Откуда ты тут? Как ты здесь оказался? Ха‑ха‑ха. Я же не поверила, думала галлюцинации начались.
Засмеялась. Провела руками по волосам.
– Сколько я тут всего натерпелась. Да я сначала и думать не могла, что меня того, киборги эти выкрали. Думала бывший. Ох, ну и происшествие. А ты знаешь, у них тут личинки такие, типа их дети, так я нужна для того, чтобы их нянчить. Вот умора! А тут ты. Ох, я не могу.
Замерла, глаза ее сияли. Свет из окна освещал ее грязные слежавшиеся волосы, несвежий в пятнах балахон, но внутренний свет женского горения преображал все несовершенства, и Анатолий не мог отвести глаз. Сковывающая его неловкость отошла, и мягкая улыбка изогнула пухлые бархатные губы.
Оля засмеялась и запустила руки в волосы.
– О, боже, – спохватилась она и начала себя осматривать. – Мамочки, не смотри на меня. Ох, подожди, я сейчас.
Она метнулась к санузлу и вдруг замерла, развернулась к нему.
– Ведь ты же не уйдешь? Ты не исчезнешь?
Она бросилась обратно и упала к его ногам. Она забыла, что свет из окна может высветить все ее морщины и помятое лицо, что такая близость обнажает все ее стыдные запахи, но страх заглушил все остальное.
– Ммм, – промычал Анатолий.
– Иди, иди сюда, постой рядом. Давай ты мне о себе расскажешь, я превращусь в слух, ни словечка не пропущу. Но я это, в душ, срочно, ой, быстро.
Оля смутилась, засмеялась, потащила его за собой и прислонила к загородке у санузла.
Свет за окном бил в комнату. Анатолий мялся на месте. Взглядом он щупал кучи простыней на кровати и рассматривал пятна на полу, то и дело почесывал кончик носа и обтирал тыльную сторону ладони о длинный балахон.
– Ну, расскажи о себе. Ой, я никак в себя не приду. Как это вообще возможно? Как это вообще возможно!
За перегородкой журчала вода и вторила журчанию Оли, легкому смеху и возгласам, произносимым с искренней детской непосредственностью.
– Эм, мэ, ну, как все.
– Что, как все? Не расслышала, – снова смех.
– Как все сюда попал, украли эмм…
– Вот зачем так поступать! Одно слово, нелюди. Ты представляешь, меня как скрутили, чпок, браслетами по рукам и ногам, я думала… отрезали. Ноги и руки имею в виду. Ох, нелюди.
– Ох, Толя, вот и сказала, не думала, что язык повернётся, – усталый голос замер, – Ненавижу!
Грохот, отголоски торопливых движений, и Оля вышла обратно в молочном платье с тюрбаном из полотенца на голове. Она была свежей и помолодевшей, спокойной и грациозной. Стояла, молчала, смотрела на него ласково и безотрывно. Взяла за руки и медленно, как невесту, подвела к кровати. Сели.
Анатолий тоже улыбался. Его радовала исходившая от нее прохлада и женское тепло. Он дышал всей грудью и твердо сжимал ее мягкие кисти.
– Ну, как ты тут оказался? – прошептала она и коснулась его прядки на лбу.
– Меня тоже украли, ничего не помню. Проснулся привязаный, тут, заграяне вокруг стоят. Дернулся раз, два, говорят, не пытайся.
Оля прижала руки ко рту, ее глаза наполнились болью.
– Как же ты?
– Э, ну, пострадал, – монотонно проговорил Анатолий, – Там же все, семья!
Он вырвал руки, ударил себя в грудь, опустил глаза и отвернулся.
Оля уронила голову на ладони и тихонько заплакала.
– С женой хотел помириться, вот шел, никого не трогал. И бац. Очнулся уже тут.
– А что с женой?
– С женой? – помолчал, – Жили плохо. Сын остался неприкаянный. И я не успел ничего ей сказать.
Оля кивала:
