Усеченный куб

Когда все было готово, я подошел к кнопке, стараясь не наступить на пятна топлива на полу, и под громкие крики одобрения нажал кнопку. Раздался оглушительный рев, возвещавший волю господню. Мы бросились к выходу, оглянулись, видя, как занимается пламенем священное место, впервые в жизни я прочувствовал звук гласа божьего, разрывавшего наши уши до сих пор. Огонь, невыносимый рев – вот она сила! Если бы мне такое показали в детстве, я, наверное, бы точно стал верующим, настолько волнующе это было. Мы стояли, не в силах оторвать взгляда от пламени, не слыша ничего, кроме священного рева. Как мы выбрались наружу, задыхающиеся от паров и гари, я не помню. Помню, что мы стояли в темном туннеле, смотря на горящий молельный дом, как к нему сбегаются патрули, как они бессильно машут руками, ругаются, не зная, что делать.

К утру дом сгорел, мы уже вернулись в наши комнаты в общежитиях, никто из нас так хорошо не спал в своей жизни. Я проснулся лишь после третьего сигнала к побудке, понимая, что от меня пахнет гарью, я весь черный, а моя одежда прожжена каплями огненной жидкости. Мне было трудно дышать, что‑то рвало мою грудь изнутри. Я до сих пор долго кашляю на работе, не могу остановиться, пока не выплюну часть себя, так сказала Кира, она очень боится за меня.

Кира, милое дитя, когда ее хотели отдать на работы в дом надсмотрщиков, мы отстояли ее. Даже безликие тени нашего барака встали стеной, я видел, как первые ряды с радостью бросились на надсмотрщиков, падая замертво от ударов электрошокеров. За ними бросились другие, и надсмотрщики дрогнули. Я это видел, мы все это видели, надо выбрать нужный момент, и мы растопчем эту мразь. Они трусы, им есть, что терять, нам терять нечего, поэтому мы свободны!

Я заканчиваю, надеюсь, что скоро напишу еще, я устал, пальцы не гнутся.

Еще кое‑что, Кира очень любит слушать о том, как мы сожгли молельный дом. Каждый имеет право рассказать свою версию, она всегда радуется, но не хочет говорить почему. У нее свое личное отношение к жрецам подземного города, я вижу, как ее глаза, большие, добрые, как они наливаются яростью, каким страшным становится ее лицо.

 

4‑й месяц 253 года, день 13.

Сегодня работали в шахте. Кто‑то сказал, что ее заново открыли, считая, что до конца не выработали пласт. Мне это не понятно, девятый понимает лучше, но тоже не до конца. Шахта старая, когда мы толкаем вагонетку, здесь нет роботов, то трясется земляной свод над нами. Страшно, особенно когда я берусь за пневмомолот.

Киру мы оставили в бараке на хозяйстве, незачем ей ходить с нами в шахту, как сказали бывалые жильцы – в забой, интересное слово, я такого не встречал. Девятый сказал, что их в училище пичкали разными словами, которые следовало вызубрить, не объясняя зачем. Это было несложно, каждое слово имело макет или объемную картинку, уже позже, когда он начал работать, ему стало многое понятно, и все же большинство слов звучали будто бы из другого мира. Я думаю, что так оно и есть. Чем больше я смотрю на работу в руднике, пытаюсь ее анализировать, тем больше прихожу к выводу, что никаких богов нет, а мы, также как Кира и другие ребята, нас пригнали сюда рыть землю ради пустой руды, раздали инструменты, чтобы мы делали односложную работу и главное, чтобы голова не думала, иначе осознаешь всю бессмысленность того, что ты делаешь.

Мы работаем в бригадах по четыре‑пять человек. Каждая бригада имеет по одному пневмомолоту. Работаем по очереди, потом, когда вагонетка заполнится, тащим все наверх. Хуже всего то, что приходится тащить и молот с компрессором, его с трудом несут двое. Наверху мы выгружаем породу в отвалы, просто ссыпая лопатами в огромную яму. Она вся засыпана снегом и кажется бездонной. Из нее никогда никто ничего не забирал, это видно по снежным барханам. Я предполагаю, что мы засыпаем старый карьер, но для чего это делать?

Первый месяц и до сегодняшнего дня мы работали в карьере. Сейчас сильный ураган, робот не может довезти нас, машина стопорится и ползет назад. Один раз мы даже наглухо застряли, пришлось выходить и откапывать наш автобус. Это было по крайней мере весело, тогда еще Кира ездила с нами. Мы посадили ее на вершину снежного бархана, а она руководила нами оттуда. В такие моменты я чувствую себя свободным, рядом нет надсмотрщиков, не видны бараки, до карьера далеко, а ты в окружении знакомых и незнакомых людей, и вы все заняты общим делом, нужным вам. Даже к роботу начинаешь испытывать симпатию, потому что он отвезет тебя обратно в тепло, не считаясь с заложенным надсмотрщиками нарядом на работы. Это интересно, я уже не раз замечал, что техника часто идет в конфликт с рабочим графиком, у роботов своя логика, и она гораздо человечнее людской.

На карьере работать тяжело, но все же легче, чем в шахте. У нас на бригаду по шесть гидромолотов, в бригаде двадцать человек. Всю технику для нас подвозит отдельный робот, он же поднимает наверх огромные валуны, которые мы откалываем от скалы. Я заметил, что когда мы подъезжаем к месту работ, робот открывает какие‑то ящики в начале салона. Там пусто, но раньше что‑то лежало. Я нашел несколько пластиковых карточек с непонятными цифрами, а с другой стороны был нарисован рабочий костюм и странная маска.

Чем ниже мы опускались в карьер, тем упорнее становилась скала. Это не земля, как в шахте, с прожилками пустой породы, я уже начал различать качество слоя по цвету. В карьере порода была в большинстве своем ценная, отколотые нами камни потом измельчали наверху в пыль, отправляя в реактор. Внизу карьера работать было всегда тяжелее, болело все тело, сердце сильно билось. Мы оставляли Киру наверху, она пряталась в небольших пещерах, удивительно, но там было тепло. Все считают, что это из‑за радиации, внизу она наиболее сильная.

Я сейчас подумал, что эта порода напоминает мне те камешки, которые я получал дома у шестого, когда мы с ним бросали в печку осколки стекла, кусочки фольги и все, что было под рукой. Получались красивые блестящие камешки, мы вытаскивали их ложкой из жара и бежали на улицу, чтобы остудить ложки в снегу. Получались гладкие камешки, мы ими любили играть, это была наша внутренняя валюта в ОДУРе, правда на нее ничего не купишь: там ни у кого ничего не было. Интересно, как работает мысль человека. Я вспомнил кусочек детства, и мне стало понятно, зачем мы теперь ходим в заброшенную шахту. Нас боятся оставить без работы. А что они будут делать, когда шахта обвалится?

Я попросил Киру, чтобы она описала свой арест и что было дальше. Я этого ничего не видел, суд пролетел для меня как секунда, мне много о нем рассказывали и она, и девятый, другие ребята, но мне все время кажется, что это было не со мной.

 

13 просил меня написать. Я не хочу, я пишу просто, а он хорошо. 13 очень просит, вы бы его видели, он смешной.

Я много уже не помню. Утром мы вышли из общежития. Меня попытался схватить патруль, но ребята отбили. Они просто встали перед ними и не дали подойти. Я доехала до работы и до вечера играла с детьми. Мне все время казалось, что за мной наблюдают. Вечером меня забрали.

Я провела три ночи, может, больше, я потерялась. Я была где‑то глубоко, там было холодно. Там был 9 и другие ребята. Они не хотят брать себе имена, я не понимаю этого! Они говорят, что должны умереть без имени. По‑моему, это неправильно!

Потом нас вывели на площадь. Я тогда увидела сгоревший молельный дом КИРов. Я так громко смеялась, что засмеялись и остальные, пока они читали нам приговор. Мы смеялись им в лицо! Я помню, так сказал Тринадцатый. Ура! Я смогла это написать! Он очень рад, сидит и смотрит, как я пишу.

Они долго допрашивали Тринадцатого. Я слышала странные слова, они говорили про другого человека! Я видела, как с него сорвали погоны. Я видела, как охранники пытались поставить его на колени, как он раскидал их. Тринадцатый очень сильный, он выше их всех! Они его забили палками, он упал. Я знаю, у него болит левая рука. Тринадцатый меня обманывает, она у него болит, сильно болит – я видела его шрам от удара тока, он не заживает до сих пор.