Усеченный куб

А что правда для нас? А правда проста – восемнадцать месяцев в году мы работаем, работаем каждый из шестьдесят дней месяца, работаем, чтобы получить свой паек, чтобы выжить, чтобы выполнять все, что скажут, безмолвно, рабски улыбаясь и радуясь подачкам. Но правда и в том, что мы погибнем, мы не знаем, как жить по‑другому, мы не знаем, откуда берется наш корм, мы не знаем, откуда берется тепло, вода – мы ничего не знаем, и это наша плата за жизнь. Я даже не знаю, сколько городов на нашей планете, подземный город был для нас всегда сказкой, но Кира пришла оттуда. А какой толк от меня? Что я делаю для нас? Зачем столько людей в нашем городе, которые занимаются бессмысленной работой, а часть каждый год отправляется в ссылку на карьер. Получается, что нас здесь просто выращивают, а потом делят по неизвестной схеме, распределяют по разным участкам, как роботов, прокладывающих туннели или возивших нас от общежития на работу и обратно. Только мы даже не роботы, мы не способны сами выполнить полностью возложенную на нас функцию – мы ресурс, инструмент, материал.

Полночи уже прошло, а я так и не закончил историю Киры. Я несколько раз все перечитал, что ж, свой путь на карьер я наметил, не они, я сам.

Итак, Кира вышла из больницы, у нее было несколько часов до того, как она должна была вернуться в публичный дом, ее время. Обычно она бродила по городу, рассматривая витрины, но ни разу даже не зашла ни в один магазин, все равно у нее не было денег, а то жалованье, которое им полагалось, быстро исчезало, его едва хватало на еду и одежду. Она застыла у одной витрины, засмотревшись на наряды. Манекены были смешны, но Кира представляла себя, как тонкая ткань будет облегать ее тело, а она гуляет по открытой местности, где нет никого. Кира описывала свое видение так, что под ногами у нее будет зеленый ковер, живой, прохладный, небо светлое, а не черное, как в подземном городе, и ни души рядом, она одна.

Ее схватили за руки и поволокли к машине. Это были работники публичного дома, они ругали ее за то, что она не пришла сразу, что им пришлось ее искать, а в машине сидели ее последние истязатели, маня ее к себе. Она стала яростно вырываться, а один из охранников, приноравливаясь огреть ее ударом электрошокера, смеялся, говоря, что ее продали им на месяц, и что она точно сдохнет. Кира дернулась, и удар тока пришелся по руке другого охранника. Он взвыл и отпустил Киру, упав на землю. Кира побежала, не смотря назад, она бежала вперед, повинуясь инстинктам. Позади слышались крики, гул приближающейся машины, она ныряла в переулки, потом вырывалась на другие улицы, но они все равно настигали ее.

Кира вбежала в дорогой квартал, где дома стояли близко друг к другу, образуя сложный лабиринт переулков. Преследователи потеряли ее на время, она не слышала их и увидела, как в одном из домов приоткрыта дверь. Она бросилась к ней и вбежала в подъезд. Закрыв дверь, она услышала, как рядом проехала машина, и все стихло. Стал спускаться лифт, она побежала вверх по лестнице, внизу хлопнула дверь, послышались громкие крики. Кира прибавила шаг, поднимаясь все выше и выше. На одном этаже она заметила, как толстая женщина оставила открытой дверь в одну из квартир, вынося оттуда большое блюдо со спелыми фруктами. Кире стало дурно от их запаха, но она скользнула в приоткрытую дверь, ожидая, что встретит хозяев, но квартира была пустая. Все комнаты были уставлены столами, на которых лежали фрукты, фрукты были даже на полу. Кира аккуратно ступала, чтобы не наступить на них. Послышался звук шагов, она бросилась в дальнюю комнату, забившись под единственную кровать, задыхаясь от вони и грязи, скопившейся под ней. Кто‑то ходил по квартире, она видела толстые ноги в дорогой обуви из магазинов. Вскоре все стихло, и она осталась одна.

Она пролежала под кроватью до самой ночи, не решаясь выйти. Тело все болело, а от вони и сладкого запаха фруктов голова разрывалась на части. Кира вышла и схватила один из фруктов, жадно съев его. Это было бессознательно, она забыла, что бывает после этого, и упала на пол, раздавив еще несколько фруктов.

Когда она пришла в себя, то поняла, что ее привязали к кровати, а по квартире кто‑то ходит. К ней подошла толстая женщина, ведя за руку толстенького урода, у него была оттопырена нижняя губа, с которой все время текла слюна. Женщина что‑то говорила ей, что она немного поживет у них, она же не против, гладила урода, называя его братом. Урод пыхтел, вырывался из ее рук, желая накинуться на Киру. Кира поняла, что она лежит голая, и завыла, громко, она не знала, что так умеет. Женщина отпустила своего брата, и тот бросился на Киру. Все было быстро, урод справился за пару минут, что‑то крича от удовольствия, а его сестра гладила по голове, ласкала, целовала.

Несколько дней Киру держали привязанной, но, видя, что она покорно раздвигает ноги, молча снося насилие, ее отвязали. Днем женщина заставляла ее сортировать фрукты, а вечером приводила брата. Сколько она прожила у них, Кира не знала. Время больше не существовало для нее. Жизнь не сильно отличалась от публичного дома, но там она могла по вечерам смотреть, как гаснут огни сверху, обозначая жителям начало ночного периода. Квартира была всегда заперта, и Кира не могла выбраться, а за окнами была стена другого дома, она пару раз пыталась открыть окно, каждый раз отламывая по одному замку, но окно все равно не поддавалось.

В последнюю ночь к ней ворвался этот урод. Он был один, без своей сестры. Кира пыталась его успокоить, до этого он слушался ее, но урод не слушал. Он повалил ее на кровать, схватив в одну руку ножницы. Кира увернулась от первого удара, тогда он вгрызся в ее плечо, пытаясь ножницами порвать ее одежду, искромсать тело. Кира почувствовала, что она сильнее его и выхватила ножницы. Она вонзила их ему в глаз по самую рукоять легко, одним ударом. Откинув от себя мертвое тело, Кира бросилась к окну, страх и ненависть дали ей сил, и она вырвала раму. Свежий воздух освободил ее, и она вылезла в окно.

Добравшись по выступающей кирпичной кладке до пожарной лестницы, она полезла вверх, решив сброситься и разбиться насмерть. Она лезла долго, а дом будто бы не кончался. Уже давно перестали попадаться окна, а лестница вела ее вверх по скользкой стальной колонне. Внезапно лестница кончилась, и Кира ударилась головой о черное небо. Она упала на небольшую площадку, с которой вверх шел металлический короб. Кира встала и стала ощупывать небо, оно было каменным и грязным, на руках осталась жирная липкая грязь. Кира посмотрела вниз, прыгать больше не хотелось. Она подошла к коробу, пригибая голову, чтобы не ударяться о небо. Короб был большой и дрожал. С одной стороны она нашла незапертую дверь и осторожно сунула руку в темноту.

Ее обдал жар и влага домовой вентиляции, от этого смрада тошнило. Рука нащупала приваренную к стенке лестницу, и Кира, стараясь не упасть в обморок от вони, полезла вверх. Она не помнила, как нашла шахту, ведущую в архив. Через двадцать минут, а может, больше, она сбилась со счета, долезла до другой площадки. Она осторожно ползла вперед, пытаясь в кромешной тьме не упасть в шахту другого дома, часто меняя направления. А потом она услышала, как кто‑то ходит сверху, и двинулась на звук. Так она нашла меня.

Это вся история. И как жизнь человека может уместиться на паре страниц? Мне кажется, что моя жизнь заняла бы еще меньше, мне трудно судить о себе. Вечером я прочту это Кире, она очень просила. Если она захочет, то сможет все вычеркнуть, вырвать эти страницы, может, так и честнее будет.

Честность? И я смею говорить о честности? Все, звенит первый сигнал к побудке. Скоро придет Кира, я ей оставил весь вечерний паек, ей надо больше есть, я вижу, как она поправляется, как затягиваются ее раны.

Да, чуть не забыл. Я писал ее историю и только сейчас стал видеть ее шрамы, гноящийся укус на плече, истерзанную спину. Я ее видел до этого другой, совершенной, и хочу видеть такой, и чтобы она видела себя такой, забыла все. Нет, это нельзя забыть… но можно об этом не вспоминать. Я сейчас смотрю на ее новый портрет, я нарисовал ее после нашего похода на смотровую вышку, она здесь счастливая. Ей очень нравится этот рисунок, она говорит, что хочет быть такой же, как я ее нарисовал.