Ведьма в Царьграде
Об этом же думала княгиня и на празднике Матери Земли, когда жители Вышгорода собрались на берегу Днепра, возносили требы, жгли костры и молодежь плясала среди огней. А Святослав опять‑таки все не отступал от Малуши. И она, разгоряченная праздником, уже не задирала нос, а смеялась, бежала с ним по кругу, когда повели коло. И после, когда сидела среди девиц, а Святослав стоял среди молодцов, они все время переглядывались и улыбками обменивались.
Ольга видела, что вопреки ее наказу дочка ведьмы играет ее сыном: она была как кошка, которая то ластится, трется о колени, а захочешь взять – убегает. Святослав же… Улыбнется ему молоденькая ключница – он и сияет. Отвернется холодно – он брови насупливает. Совсем зачаровала парня. А еще уверяет, что колдовской материнской силы в ней и на потертую вервицу[1] нет. Может, и так, однако все же есть в Малуше некая манкость, пусть не колдовская, но от матери точно доставшаяся. Вон Малфрида хоть и не так хороша собой, как дева лебединая[2], но если выберет кого, то мужики от нее всегда голову теряли. И в Малуше это есть. Хотя собой Малуша все же краше матери будет, ярче. Бывает девушка просто по двору с коромыслом идет, а у молодцев взоры к ней так и прикипают. Она и слова кому не молвит, достоинство оберегает, а они все норовят ее затронуть. И молодой князь первый среди них. Однако Святослав все же не для нее. В лучшем случае волочайкой[3] при нем будет.
Вот об этом и размышляла княгиня, когда, вернувшись с шумного праздника, решила постоять да подышать вечерним воздухом на высоком теремном гульбище[4]. И, как порой не раз бывало, к ней подошел священник Григорий. Он приближался под изогнутыми деревянными арками гульбища, высокий, худой и слегка сутулый, облаченный в длиннополые темные одежды. Отблеск горевшего во дворе факела на миг осветил его исполненное спокойного достоинства лицо, темные глаза, пегие от седины волосы, зачесанные назад, аккуратно подрезанную клином бороду.
– Будь здрава, княгиня пресветлая!
– И тебе многие лета!
Ольга слегка усмехнулась. Грек отец Григорий научился разговаривать по‑местному, хотя порой его речь звучала как‑то чудно, иноземный выговор так и не изжился из речи.
– Ну что, отгуляли свои бесовские игрища? – Григорий кивнул в сторону, за ограждения городен[5] Вышгорода, из‑за которых еще виделись сполохи праздничных костров, слышались истошный бабий визг и громкий мужской хохот.
– Смотрю, ты, княгиня, половинной выглядишь.
Ольга как‑то по‑бабьи подхватила правой рукой левый локоть и положила щеку на ладонь. Ишь, грек произнес – половинной. Надо полагать, усталой. Но она и впрямь утомилась. Да и надоело в который раз наблюдать, как приносятся жертвы, как кровь льется по алтарю, как этой кровью обрызгивают галдящую толпу. Людям от этого весело, а Ольгу все чаще оторопь стала брать. Она задавалась вопросом: зачем столько крови? Кому это надо? Каким светлым богам?
– Так, так, – кивнул, будто понимая, священник. – Смотрю, не радуют тебя уже ваши старые боги?
– Отчего же старые? – подавив зевок, спросила княгиня. – Привычные.
– Пусть и привычные, – согласился Григорий. – Но что они говорят тебе, когда к ним взываешь?
Ольга пожала плечами.
– Молчат.
– А Господь?
Этот грек христианин уже не единожды советовал княгине помолиться, обратиться к тому, кого он называл Всевышним.
Ольга отозвалась сурово:
– И Он молчит. Да и кто я Ему?
– Ты правительница, Ольга. Под тобой много людей ходит, на тебя глядят, тебе отражаться хотят.
Ольга догадалась: отражаться – значит, походить хотят, пример с нее берут. Вот Григорий и решил, что если она уверует в распятого Бога христиан, то многие последуют ее примеру. Наивный. Хотя, может, не так и наивен. Вон же, рассказывал он ей, как крестились иные языческие государи – и Константин Великий, и франкский правитель Хлодвиг, ну а за ним принимали веру Христа и их подданные. Григорий увлекательно рассказывал давние истории, его не только Ольга, но и всякий готов был послушать, несмотря на то, что порой чудно говорил грек. А он уверял, что там, где признавали единого Бога, была несокрушима и власть единственного правителя. Многобожие же языческое учит, что и глав над людьми может быть сколько угодно.
Ольга находила этот довод разумным. И что с того? На Руси иначе все устроено. Даже сегодня она видела, сколько людей пришло к капищу; они славили подательницу земных благ Землю, славили и богов плодородия, урожая, удачи. Для каждого дела свое божество – так тут считалось исстари. Григорий же уверял, что только истинный Бог велик, что все им создано и ему подвластно, а все эти меньшие божества – просто бесовские силы, какие мечутся и ждут поклонения, иначе они будут разгневаны и много бед принесут. И все же любые темные силы смиряются и отступают, когда люди начинают верить в истинного Создателя.
– Вот вы, славяне, – негромко говорил Григорий, – сами выдумали своих небожителей, наделив их властью, как простые люди привыкли видеть власть в земных правителях. И считают правильным поклоняться тому, кто грозен и непонятен. А истинный Господь взял и пришел к ним как человек. Его не люди придумали. Они бы просто не догадались, что божество может быть таким же, как они.
Ольга слушала, поеживаясь от вечерней сырости. В голосе грека было некое мягкое спокойствие, от которого не столько спорить хотелось, сколько просто внимать. И все же княгиня решила возразить:
– Пусть наши боги и не настоящие, как ты уверяешь, но, поклоняясь им, я и добилась того, что имею: мира в стране, богатства и признания моих сил как правительницы.
– Так, так, госпожа. Но ответь: дает ли все это тебе успокоение? Есть ли радость в душе твоей?
Ольга подумала о скуке, какая в последнее время все чаще находила на нее. Вроде вся в делах, забот полон рот, за всем следить надо, всем управлять. Какое тут успокоение? Вот скука есть, и она изводит княгиню.
[1] Вервица – шкурка белки в значении денежной единицы.
[2] Дева лебединая – полудева‑полуптица, существо необыкновенной красоты и обольстительности.
[3] Волочайка – гулящая девка, наложница, шлюха.
[4] Гульбище – галерея на подпорах, проходившая вдоль основного строения.
[5] Городня – бревенчатый сруб, иногда засыпанный внутри землей, чтобы был прочнее; из этих срубов‑городен возводились городские укрепления.
