Ведьма в Царьграде
И грек это заметил. А может, Ольга и сама когда пожаловалась? Они ведь о всяком с Григорием беседовали, и обычно скрытая и замкнутая с людьми Ольга не заметила, как стала доверять священнику. Наверное, хоть кому‑то, кто не корыстен, хотела высказать наболевшее. Да и Григорий по‑своему хитер: добился ее доверия, а теперь все чаще склоняет к своему Богу. И если подумать, то и ее нынешнее намерение поехать в далекую Византию именно он и подсказал. Она же согласилась. Не потому, что так уж жаждала взглянуть, как где‑то там поклоняются своему Спасителю христиане. Просто это было что‑то новое, что отвлекло бы от привычных забот, от того уныния, какое порой томит подобно тому, как застарелая рана донимает старого воина. Княгине хотелось встряхнуться, ожить. А грек говорит – дать успокоение душе.
Ольга ответила Григорию резким от раздражения голосом:
– Успокоение к нам приходит лишь после смерти. Вот когда умру… Однако пока я чародейскую воду пью – о смерти и думать не желаю!
Священник слегка улыбнулся. Лицо его обычно было суровым и как будто слегка отрешенным, а вот улыбка выходила светлая, добрая.
– Рано или поздно все мы умираем, княгиня. Умираем для этого мира. А вот куда тогда душа девается? Та душа, которая делает нас людьми, чего‑то желает, к чему‑то стремится, ищет и ждет. И не успокаивается. А лад и мир душе смертного дается только тогда, когда он с Богом соединится.
Ольга глубоко вздохнула. Пусть говорит, пусть, ей отчего‑то отрадно его слушать. Ей вообще нравилось общаться с этим человеком, она даже позволяла проводить ему службы в церкви Святого Ильи, какую еще исстари возвели в Киеве на Подоле христиане. Когда ее только построили, на это никто и внимания не обратил: ну, стоит себе среди торговых дворов избушка с крестом, кому до нее дело? Но в последнее время все больше людей в Киеве стали посещать церковное подворье, слушали службы, сами начали креститься.
Ольга порой общалась с христианами и в глубине души поражалась их вере. По большей части люди все же посмеивались над иноверцами, даже журили: мол, не совестно ли старых богов предавать? Многие задорно соблазняли христиан веселыми языческими игрищами, звали с собой. Те не шли. Что ж, малое всегда держится своей силой против большинства, убеждая себя, что только они и знают истину.
Ольга гордо вскинула голову.
– Вот съездим в Царьград, поглядим на величие твоего Бога, тогда и думать буду, Григорий.
– А я буду уповать, Ольга. – Священник перекрестился. – И хочется мне верить, что, побывав в богохранимом Константинополе, увидав его силу и мощь, ты задумаешься, прозябать ли в тебе в язычестве или же подняться как равной среди равных. Пусть не душой, но разумом ты должна принять Христа.
– И твой Бог примет такую расчетливую поклонницу? – повела бровью княгиня.
– Э, госпожа! К Господу прежде всего надо прийти, прийти как угодно, а потом уже все само собой сладится. Вот увидишь.
– Ну, сначала я за сына своего царевну царьградскую сосватаю, а там и поглядим.
Григорий поднял указующий перст.
– Учти, госпожа, ты только в том разе сможешь на что‑то надеяться, если твой сын не будет язычником!
Ольга усмехнулась: в том разе. Гм. Опять путается в речах византиец. Но, похоже, так оно и есть. Византийцы упрямы в своей вере. И Ольга сказала:
– Мне есть что предложить высокородному Константину за дочку. Вон базилевс Роман некогда принял мои условия за живую и мертвую воду[1]. И Константин против того не устоит.
Григорий покачал головой.
– Ты помянула былое, госпожа. Но ты должна знать, что не принесла радости Роману Лакапину та вода заколдованная. Конечно, от хворей он избавился, но потом все в его жизни прахом пошло. Наши священники говорят, что не будет счастья тому, кто прибегает к чародейству. Вот и на Романа обрушились невзгоды. Собственные сыновья составили заговор против родителя, лишили его власти и сослали замаливать грехи в отдаленный монастырь. Но и они не удержались у кормила правления.
– Знаю, знаю, – отмахнулась Ольга. – Знаю, что после детей Романа власть перешла к нынешнему Константину. Ну да ладно. Все. Иди, Григорий. Утомил.
Последние слова она произнесла гневно. И священник допек, да и другим огорчена была: с высокого гульбища увидела, как от ворот ее сына ведут под руки двое его кметей[2]. Причем сам молодой князь еле держался на ногах, да еще пьяно выкрикивал, что‑де скоро он прославится в ратных походах, все о нем заговорят и тогда эта гордячка зеленоглазая уразумеет, как ей повезло, что князю люба.
Утром Ольга все же решила переговорить с сыном. Напомнила, что он уже взрослый, что жениться ему пора…
– Все вы об одном и том же, матушка, – ворчал Святослав, потирая гудевшую с похмелья голову. – Или сам я не понимаю, что князем признанным меня сочтут, когда на престоле с княгиней своей воссяду[3]. Ну да это уж ваша забота – невесту мне подыскать. У меня же пока иная нужда: рать такую собрать, чтобы никто не смел наши рубежи тревожить.
Ольга внимательно глядела на помятого после пирушки сына. И как бы между делом предложила привести к нему какую из теремных девок. Может, утешится князь с ними, пока до свадьбы не дошло? Сказала то и заволновалась: вот как скажет сейчас, что подавай ему Малушу.
Но Святослав лишь отмахнулся.
– Недосуг мне глупостями заниматься!
– А у девичьей с Малушей‑ключницей орешки по вечерам щелкать досуг?
Святослав улыбнулся какой‑то отстраненной, мечтательной улыбкой.
– Ну, Малушу я сызмальства знаю. Да и с кем князю орешки грызть, как не с самой пригожей девицей?
Ольга попыталась отвлечь его иными заботами. Сказала, что в ее отсутствие многие удельные князья могут проявить норов. Тот же горделивый Гиля Смоленский, или упрямый князь Тур из Турова, или своевольный Тудор Черниговский, а то и непокорный Володистав Псковский. Конечно, все они уже смирились с правлением Ольги, но когда она отбудет и на престоле останется юный Святослав, то еще неведомо, как эти правители себя поведут.
Святослав выслушал, но потом заявил, что, пока у него самая сильная дружина, никто не посмеет восставать. А если удумают чего – он резко сжал кулаки, – то он разделается с ними не хуже, чем некогда его мать расправилась с древлянами!
[1] Об этом рассказывается в романе «Ведьма и князь».
[2] Кмети – полноправные воины в дружине.
[3] По обычаю взрослым мог считаться только семейный мужчина.
