Ведьма в Царьграде
Ольга вздрогнула. Ну, не скажешь же сыну, что ей и поныне крики казнимых послов древлянских снятся, что просыпается среди ночи, когда вновь марится, как выбегают из горящего Искоростеня градцы, а ее люди разят их булатом. И совесть ее с тех пор неспокойна… А священник Григорий, которому она призналась в своих волнениях, говорил, что совесть – это голос Бога в душе. И уверял, что раз есть в ней этот глас, значит, княгиня готова принять Бога. Ну да он христианин, он все на Иисуса Христа сводит.
– Вот что, сыне, я и слышать не желаю, что ты с булатом будешь давить на наших князей. Учти – начать сечу любой может, но только мудрый знает, как ее избежать. И править ты должен не как каратель, а как благодетель края. А иначе… Если люди не одолеют вражду, то вражда одолеет их. Потому справляйся так, чтобы все были под твоей рукой, но никого силой покорять не должен.
– А если сами напросятся? – усмехнулся Святослав, и в лице его появилось нечто жесткое, что так не шло его юному облику.
Ольга вздохнула. Надо же, какой ее сын! Но он с тринадцати лет в походах, иначе власть пока не понимает. Таким и отец его был, Игорь. Но много ли добился? Сгинул ведь… А Русь разрослась и в силу вошла, только когда Ольга войны и свары на земле прекратила.
Но похваляться перед юным князем княгиня не стала. Другое молвила:
– Я уже позаботилась, сыне, чтобы в мое отсутствие удельные князья смирно сидели в своих вотчинах. Поэтому беру в свою свиту в Царьград жен и дочерей тех правителей, каким не очень доверяю. Вроде как спутницы мне, а на самом деле заложницы.
Святослав, до этого лениво поигрывавший кинжалом, отложил оружие и посмотрел на мать с уважением.
– Неужто никто из них о хитрости твоей не догадается? А как не дадут тебе своих родичек в свиту?
Ольга спокойно оправила гроздья ожерелья на груди.
– Уже дали. Я еще ранее нужных людей заслала к княгинюшкам этим. И те порассказали, какой Царьград великий и славный, как там все дивно и богато, сколько товаров там и удивительных зрелищ. А какой бабе не любо на такое поглядеть да собой покрасоваться? Это не в теремах скучать да с тиунами[1] препираться о закупках. Так что теперь у наших красавиц только и мыслей, что о поездке. И как бы мужья и отцы на них ни давили, каждая ссылается на мой наказ, многие уже и в Киев собираются. Вон Долхлеба Черниговская сразу же дала добро на поездку в далекую Византию. И Милослада, княжна смоленская, уже в пути, ждем со дня на день. Из Турова княгиня Божедарка едет и тетка твоя, что в женах за Володиславом Псковским, прислала весть, что уже через волоки[2] корабли ее тащат. А варяжка Тура, жена молодого Рогволода Полоцкого, даже более скорой оказалась, приехала уже со своими варягами и ныне у Сфандры, жены Глеба, в Киеве обитает.
– А братца моего Глеба тоже с собой возьмешь? – Святослав глянул на мать исподлобья. – Вот уж он порадуется. Ему только бы христианским мощам в Царьграде поклониться.
Ольга вздохнула. Глеб был ее сыном, но она давно не питала надежд относительно него.
– Нет, Глеба я оставлю. Даже попрошу тебя, сыне, чтобы ты его приблизил к себе. Неплохо Глебу будет среди дружинников пожить и проникнуться ратным духом.
– Этот Глеб хилый да проникнется? – Князь скривился, будто раскусил кислую клюкву.
Увы, Святослав ни во что не ставил брата‑христианина, более того – откровенно недолюбливал. А ведь должен был даже радоваться, что старший Глеб ему на пути к власти не соперник. Но Ольга не стала развивать эту тему. Горько было.
В это утро Малуша, как всегда, была занята хлопотами по хозяйству. Ее низкий строгий голос то и дело звучал в разных уголках княжеского подворья, в кухнях, кладовых и амбарах, по горницам и подклетям. У княгини было большое хозяйство, всюду запасы, много постояльцев, а с прибытием дружинников Святослава их еще больше прибавилось. Вот Малуше и надо распорядиться, чтобы всех накормили, обшили, расположили на постой. А еще нужно проследить, чтобы не сломали чего, не попортили, всему счет провести, да потом следует отчитаться перед старой ключницей, сколько еще в тереме осталось запасов четвертей пшеницы, полбы, сколько гороха, ячменя и овса. Оставалось уже не так много, но скоро снимать новый урожай, однако и того, что есть, пока хватает, чтобы накормить и гостей княгини, и дружинников молодого князя.
Подумав о князе, Малуша не смогла сдержать улыбку. Как же он на нее вчера смотрел, как молвил! «Ты мне милее вешнего дня, яснее красного солнышка!» Мурашки по коже, как вспомнит. А люди еще говорят, что Святослав грубый и резкий. Знали бы они…
Уйдя в воспоминания, Малуша едва не налетела на князя, выходя из подклети.
– Фу ты, напугал.
Хотела мимо пройти, но Святослав неожиданно схватил ее за плечо, резко притянул к себе.
– Долго ли еще будешь морочить меня, девица? Надо мной уже и кмети мои посмеиваются.
И сильный какой! А у Малуши силы словно иссякли. Вырываться надо, а она смотрит на него, глаз не может отвести. И, видя это, Святослав просиял, зашептал на ухо быстро:
– Полюби ты меня, Малуша, все для тебя сделаю. Будешь боярыней жить, есть с серебра, молоком умываться.
«Нельзя мне это, – в панике думала Малуша, – гнать его надо. А то княгиня осерчает!..»
Вот и стала вырываться, а там и закричала, когда Святослав подхватил на руки, понес.
И тут же кто‑то вырвал ее из рук князя, его самого оттолкнул. Малуша едва опомнилась, ахнула, когда поняла, что освободил ее и теперь заслоняет от Святослава воевода Свенельд.
– Оставь девицу, княже!
– Тебе‑то что? Явился, налетел, как коршун. Или забыл, что я князь тебе?
Их голоса становились все громче, глаза у обоих метали молнии. Малуша сперва опешила, потом стала упрашивать, мол, не надо, она сама уйдет.
И ушла. Но все слышала, как Святослав упрекал Свенельда, что тот ведет себя подобно строгому отцу при девице, когда на деле на Малушу никаких прав не имеет.
Малуша пошла еще быстрее, горько ей сделалось. Вон люди поговаривают, что у нее и глаза, и осанка, и улыбка, как у Свенельда. Но ее эти разговоры только сердили. Да и мать рассказала как‑то, что Свенельд сам отказался от дочери, когда ее, еще младенцем, передали ему древлянские волхвы[3]. Так чего же сейчас из себя родителя строит? Не надобно ей того! Она уже всем и каждому пояснила, что чужой ей Свенельд, что единственный ее родитель – Малк Любечанин, тот, который пестовал ее с детства, учил всему, который грустил, когда она к княгине уезжала.
[1] Тиуны – управляющие по хозяйству.
[2] Волоки – сухопутный участок между двумя реками.
[3] Об этом рассказывается в романе «Ведьма».
