Ведун
– Каншык, каншык, – последовали еще два удара ножом.
Больше он не успел, так как его снес в сторону подскочивший к нам подельник, что до этого пытался вежливо со мной разговаривать.
«И тебя я запомнил».
Несмотря на сотрясение, в нескольких местах пробитый ножом живот, зрение окончательно прояснилось. Так что достаточно ясно рассмотрел…
– Санжар, ты чего дерешься?
Санжар – именно так звали «вежливого», после вопроса Ердара буквально взвился, прыжком разворачиваясь к тому.
– Ты что, дебилоид, натворил? Нас же предупреждали: не убивать!
– Он меня облевал, Санжар!
От ранения или же сотрясение мозга сказалось, а скорее от всего вместе и особенно от абсурдности происходящего, у меня закружилась голова, перед глазами снова все поплыло.
Надо мной склонились еще двое, что подтянулись на шум из других комнат. Вот один, осмотрев меня, и вынес вердикт:
– Труп! Даже если скорую вызвать, она просто не успеет, он раньше отойдет.
– … – от души выругался Санжар, куда только его вежливость и спокойствие подевались. – Арсен, что делать будем?
– Что делать? – переспросил до этого молчавший мужик. – Уже все, что только можно было, сделали. Уходим отсюда быстро.
– А как же деньги? – задал вопрос Ердар.
– Деньги нам уже могут и не понадобиться.
Все остальные, видимо, и так поняли Арсена, еще больше нахмурились, но только не Ердар.
– Почему?
Отвечать он ему не стал, вместо этого приказал:
– Щенка добей и уходим!
– А почему я? – возмутился Ердар.
– Ты накосячил, вот и убирай за собой, – придавил он того недоумка голосом.
– Блин, попугали старого, называется, – еще успел услышать я причитания Санжара.
После чего обзор на всех остальных закрыл собой подошедший ко мне Ердар, и как‑то безразлично, и в то же время привычно сунул нож мне в сердце.
* * *
– Арх, – резко втянул я в себя воздух, когда в себя пришел.
И первая эмоция – удивление.
«Живой?»
Рефлекторно сразу же схватился за живот… и не нащупал там никаких ран, хотя поначалу болью прострелило нешуточной, в том числе и на лице.
– Очнулся? Вот и хорошо, внучок, вот и хорошо. Сейчас все пройдет, это фантомная боль. Все хорошо.
– Дед, – расплылся я в улыбке, когда осознал, кто меня поддерживает и успокаивает.
И теперь становится понятно, почему я не умер и куда раны делись. Официально в нашем мире магии, колдовства, волшебства не существовало, разве что только в сказках. А неофициально – вот он, учитель… да, это не мой дед, имею в виду не родной дед, это мой учитель, что он от меня и не скрывал никогда. Полностью седой, худой, как щепка, кожа загорелая чуть ли не до черноты, из которой уже давно песок сыплется. Но сыплется‑то сыплется, да никак не высыплется, дед еще тот живчик, на свой реальный возраст совсем не выглядит и уж точно помирать пока не собирается. Да что там помирать, он, несмотря на немалые года, еще тот ходок по бабам, что, казалось, только ради этого дела и живет до сих пор. Ну и сигареты: не курит он, лишь когда спит, и то, бывает, ночью встает подымить. А вот к спиртному он равнодушно относится, под настроение, конечно, может рюмку‑две выпить, особенно если требуется компанию поддержать, но не любитель.
Так вот, я с детства его дедом называю, как он мне и велел, чтобы другие люди вопросами не задавались: почему учитель и чему же это он меня такому интересному учит. А он действительно учит, и действительно интересному, более никому не доступному.
Родителей своих я совсем не помню, хоть и знаю, что они есть, живут где‑то живые‑здоровые, но никогда меня не навещали. Дед о них не любит говорить, как и не говорит, как я у него в учениках оказался. Но сейчас я как‑то уже и не задаюсь этими вопросами. Если бы хотели, дед и не возражал бы против их визита, я это знаю точно. Но они сами от меня отказались – и это я тоже точно знаю: проговорился он как‑то раз, а я запомнил.
Так мы и жили, старый и малый, всю жизнь вдвоем. Ни родственников других, ни особых друзей, что у деда, что у меня не имелось. Да и откуда бы тем друзьям взяться, если я с самого сопливого детства постоянно учусь, дед в этом отношении еще тем тираном является. Сам пень старый, и обучение у него столь же архаичное, с розгами я был часто и близко знаком. А также с разными крупами: рисом, гречкой и горохом – от степени вины зависело – не раз на них приходилось стоять в углу на коленях, что не выучил – учить.
Ну а как чуть подрос, так со временем совсем плохо стало: с пяти лет он меня в спортшколу в Усть‑Каменогорск отправил, чтобы меня там хоть каким‑то школьным наукам обучили. Ну и там же проплатил мне персонального наставника по занятиям акробатикой. Как он говорил, это хорошо мне поможет тело к будущим тренировкам подготовить. На первых порах я взвыл белугой, бунтовать вздумал. За что снова к этому времени с уже было позабытыми розгами близко повстречался. Лупил он меня и приговаривал: «Нет ничего невозможного, просто для достижения невозможного требуется приложить чуть больше сил и усилий».
Эти любимые и часто повторяющиеся дедом слова с детства крепко въелись мне в подкорку мозга. Так что да, я верю, что нет ничего невозможного. Ну и особенно в это поверил, когда благодаря таким нагрузкам я начал прогрессировать в ведовстве. Уже не одна голая теория, а и сам кое‑что научился делать, правда, тогда только в отношении себя самого. Боль убрать, порез заживить или мозоль свести. Но главное – результат был, а не как раньше: дед показывал примеры и обещал, что у меня еще все впереди, да заставлял учиться. Так что с того момента, как я начал сам потихоньку ведовство практиковать, принялся как одержимый заниматься уже не из‑под палки, буквально поглощал знания.
Про розги теперь уже окончательно забыли, в учебу и тренировки я втянулся, даже время нашлось на дедову библиотеку, многие из книг в которой им самолично написаны на мертвом ныне языке.
Дед, он по специальности историк, так что языки знает, много их выучил в поисках ответа на свои вопросы. Все дело в том, что он еще с детства замечал за собой странности всякие: и с растениями он ладил, любил с ними возиться, и людей он чувствовал, потому и не сходился ни с кем близко, знал их реальное к нему отношение.
