Весы Лингамены

А внизу, на расстоянии доброй сотни метров под нами, проплывали гигантские поля ветрогенераторов и солнечных батарей, ползли аккуратные склады материи для «машинок желаний», встречались и поселения – как мелкие, так и крупные; но чаще с борта можно было наблюдать разлившееся зелёное море лесов и блестящие на солнце голубые нитки рек.

Наконец, свечерело. Внизу потянулась река огоньков, пульсирующая разноцветными фонарями на улицах.

– Давай сбавим ход, – прервал я долгое молчание, и Дарима кивнула в ответ.

– Как будто целые россыпи светлячков, – заметила она, показывая вниз на дома. – Интересно, чем они все занимаются? Развлекаются, кто как может?

Я взглянул на свою попутчицу и понял, что уловил её интонацию верно.

– Да чем, – полувопросительно ответил я, – тем же, чем и мы: бегством от так называемой «реальности». Вот я сейчас смотрю на все эти сотни домиков, раскинувшихся по земле внизу, и думаю: правильно ты говорила, что никакие там даже 90 единиц кармопроцента не помогут сделать этих людей счастливыми…

Дарима едва заметно кивнула, и я продолжил.

– Не даст нам эта цифра ничего кроме сухого, непонятного людям расчёта. Те, у кого есть предпосылки быть счастливыми, уже ими будут. А несчастные, узнав про «победу науки», буде таковая и случится, лишь пожмут плечами. У них‑то предпосылок быть счастливыми просто нет…

– Даже ещё проще, – заметила Дарима. – Счастливые счастливы уже и без всяких предпосылок.

– Как это? – удивился я. – Ты что же, закон причинности отвергаешь?

– Не отвергаю, – спокойно сказала Дарима. – Я говорю лишь о том, что им для счастья вообще не нужно знать закон причинности.

Довольные, мы уставились друг на друга. Как свежо это звучало в контексте исследовательских работ нашего института. Но как наивно.

– Ну, – решил я наконец развеять туман пустопорожних фантазий, окутавший важную аксиому дхармы, – это ведь счастье преходящее, дорогая. И ты это лучше меня понимаешь.

– О, да, мы это с тобой хорошо понимаем. У большинства людей оно подобно непредсказуемой игре света и тени. Пока солнце светит – людям хорошо, тепло, радостно. Но стоит лишь лучам увязнуть в маленьком облачке, и вот уже откуда‑то возникает грусть и меланхолия.

– Удивительно, что большинство людей именно так представляют себе счастье и никак иначе. Верят во всякие чёрные и белые полосы в жизни… – тут я решил подшутить над подругой и добавил: – А дальше наверно надо сказать, что их ум не готов, не гибок, что у них ещё недостаточно заслуг…

– Да, да, да, – иронично закивала Дарима и вдруг встрепенулась: – А смотри, там внизу!

Среди сливающихся силуэтов домов и деревьев выплыла из наступающей темноты довольно крупная, с трёхэтажный дом, светящаяся эмблема «Института Счастья» – сидящий в позе лотоса человек с умиротворённым лицом. Над ним полукругом светилось звёздное небо, а нижнюю часть окружности замыкала земная поверхность.

– И по не земле ползает, и в небесях не парит! – заметил я.

– Ну так! Фирменный рецепт счастья от Карта, – съязвила Дарима.

– А, Карт! Сотрудник Института Счастья! – воскликнул я. – Помню, помню, давненько мы с ним не общались.

– Что ж, раз случай привёл нас сюда, давай завтра и зайдём в Институт, узнаем о достижениях «счастливой» науки.

– Науки? – я поглядел на подругу с известным прищуром. – Уж не от этой ли науки мы с тобой улетали?

– Ага… – отстранённо протянула девушка и, будто очнувшись, добавила: – А сегодня, может, остановимся на ночь в лесу, костёр разожжём?

Надо признаться, что за последние пару лет я видел лес лишь на экране монитора, и предложение Даримы оказалось весьма кстати. А то я уже начал было сожалеть, что день полёта закачивается и придётся заселяться на ночь в какой‑нибудь местный дом для гостей. Ну или «слепить» на «машинке» типовую ночлежку, а назавтра её «разобрать»; для «властелина материи» это как пальцами щёлкнуть. Кстати, немного позже я подробно расскажу вам про эти «машинки», а то в суете последних дней всё недосуг было. Но сейчас, извините, некогда, руль надо держать, мы приземляемся обрести ночлег на уютной лесной полянке (про руль‑то, я, понятно, пошутил, вмешательство человека в управление виманой не требуется, да и «руля» там никакого нет).

Я открыл верх, и хвойный аромат сразу проник во все потаённые уголки моего тела; казалось, он там поселился. И я вдыхал, ощущая свою забытую на время причастность ко всему живому на земле. А вокруг со всех сторон уже подступала темнота; казалось, что тени шевелятся и скрадывают гаснущие островки дневного света.

– Ну как, домик здесь поставим, или, может, ну его, в вимане потихоньку ночь скоротаем? – спросил я, оторвавшись, наконец, от своих пантеистических поползновений.

– Нет уж, хватит с нас на сегодня виманы! Давай поставим на ночь палатку! – твёрдо сказала Дарима и вылезла из кабины, ступив на мягкую землю, полную сосновых иголок.

– М‑м‑м… как делали кочевники, романтики, путешественники прошлого? – недоверчиво покосился я на подругу.

– Как делали наши предки! – прозвучало из темноты.

– Ладно, тогда надо наколдовать на «машинке» хотя бы палатку и… ну, как его, чем накрываться!

– Не надо, всё необходимое у нас уже есть, – ответила Дарима. – Вон там, в багажнике.

Из внушительного чехла я достал палки с кольями и странного вида свёрнутый материал, а за ним другой, напоминающий шерсть. Покрутив его в руках, я решил, что это, наверно, используется в качестве одеяла. Дарима с интересом наблюдала, как я рассматриваю незнакомые доселе предметы. Наконец почувствовав подвох, я буркнул:

– А чего это тент палатки какой‑то странный? Ты когда его у «машинки» заказывала? Что‑то протёрся он вот тут… и тут.

– А я и не заказывала вовсе! – выпалила Дарима задорно. – Это настоящие, сделанные ещё на фабрике в прошлые века. Я всё это в хранилище отходов нашла в соседнем городе. Ну, знаешь, они там копятся, потом в переработку идут вместе с основной материей для «машинок».

– Ну, ты даёшь, право! – присвистнул я. – У нас никто и не додумается нынче использовать столь древние вещи.

Дарима просияла сквозь сумрак.

– Может, всё‑таки установим наше временное пристанище? – предложила она. – А то ещё хворост искать.