Весы Лингамены
Тут Наланду наполнило щемящее в груди соседство чего‑то несравнимо большего, чем она сама, полностью захватывающего и растворяющего в себе без остатка. Глаза наполнились переизбытком чувств. Женщина сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь успокоиться, затем молвила вслух:
– Вот только шанс, что зерно осознавания проклюнется в них, ничтожно мал. Хотя, успешное завершение Эксперимента, похоже, ещё менее вероятно. Но я же кармик! Раз цепочка событий привела именно к этой последовательности проявлений реальности, значит так нужно, и она единственно верная. Было бы по‑иному, не сидеть бы нам пятьдесят лет под Колпаком Неймара. И не предаваться абстрактным рассуждениям… Хотя, это уже фатум какой‑то выходит. Ведь человек – вовсе не раб этих бесконечных последовательностей; не раб, но творец их. И кто скажет, где именно нужно вставить новую веху на этом полотне бледнолицей страдалицы Вечности? – Наланда вдруг поднялась и уверенно посмотрела в сторону дома. – Всегда находится тысяча, плывущая по течению и не оставляющая следов. И всегда есть один, кто жаждет перемен, кто врывается в эту стоячую заводь инерции на колеснице Прометея, путая следы и обходя ловушки обыденности, цепляя багром причинности мутный ил зашоренности, оставляя за кормой своей лодки расходящееся цунами познания…
Так для чего же были все эти века развития науки и культуры, поднявшиеся над океанами пролитой сгоряча крови, и зачем учёные восходили на костры, а художники создавали свои бессмертные полотна, куда и почему вели они человечество? Уж не затем ли, чтобы в один прекрасный день засадить кучку восторженных неофитов под Колпак Неймара – высочайшее достижение человечества – и доказывать на живом примере существование кармы?
– В прошлый раз ты говорил нам, что кармопроцент в июне изменился в негативную для нас сторону, – говорил Штольц, обращаясь к Гелугвию на собрании в нашей рабочей комнате. – Затем вечер имел несколько сумбурное продолжение, и мы так и не узнали подробностей.
– Да, – отвечал Гелугвий с весьма постным выражением лица. – Вынужден сообщить, что было, как известно 55%, а стало вдруг 45%. Прямо вот второго июня утром это и узнал, как только сюда пришёл. При этом, как я вчера говорил, наши приборы не засекли никаких видимых изменений внутри.
– Но позвольте, – встрепенулась Дарима, – как же они тогда считают? Это парадокс какой‑то: изменений нет, а процент скакнул аж на десять единиц!
– Ну, считают всё же машины, а приборы измеряют, – мягко поправил Штольм. – Давайте разбираться.
– Первого июня, говоришь, – негромко сказал я, – что ж, давайте найдем, что там есть на эту дату.
Штольм, не теряя времени уже запросил данные на этот странный день. Все мы с волнением уставились в монитор в круглом столе. На экране потекли вполне обычные блок‑схемы, кружочки и стрелочки. Первое июня. 1 час ночи, 2 часа… 5 часов… 8 часов утра. Стоп. Экран почернел, схемы исчезли. 8–01, 8–05… 8–30… 8–45… 9–05. На экране отображается только время, больше ничего. Гелугвий вопросительно уставился на окружающих и тихо проговорил:
– Чтобы мы что‑то пропустили – слишком маловероятно. Один человек ещё может ошибиться, но мы следим за этими данными втроём.
– Да, именно так. Как же это произошло? – озвучил я то, что было у всех на уме.
– А мы ничего и не пропускали, – откликнулся первым Штольц. – Нас просто здесь не было в это время. Некоторые, вероятно, любят поспать до полудня. Утренний сон – он сладкий самый! – Штольм подмигнул всем и продолжил крутить вперёд историю наблюдений.
9–10… 9–25… 9–30… чёрный доселе экран вдруг ожил.
– 9–36, – озвучил происходящее Гелугвий. – На первый взгляд появились обычные схемы…
– Процент скакнул! – выпалили мы со Штольмом почти одновременно.
На экране вместо завсегдашних пятидесяти пяти красовались довольно скромные для ИКИППСа пятьдесят два процента.
– Скажите, а мыслеизмерителей в вашем хозяйстве не водится? – спросила вдруг Дарима, и все удивлённо воззрились на неё. – То есть, я хотела уточнить: а измерители ваши ведь мысли читать не умеют, так? Или они видят намерения человека?
Не дожидаясь ответа, Дарима ответила сама себе:
– Не умеют, не могут они это, даже не говорите мне обратное. Ну и как же при тех же схемах, что и всегда, процент вдруг резко меняется, да еще не в «нашу» сторону?
– Погодите, – встрял я, – Гелугвий говорил про 45%, а тут ведь 52%!
– Вот именно! – невесело декламировал Гелугвий и поднял указательный палец вверх. – Смещаемся дальше.
Мы медленно прокручивали историю наблюдений. Словно подчиняясь неведомой, неотвратимой воле рока, процент неуклонно падал, изредка взлетая на пол‑единицы, но потом опускаясь всё дальше. К концу отчёта за первое июня на экране уже красовалась цифра 49,5%.
– График изменения кармопроцента напоминает чью‑то мучительную внутреннюю борьбу, – задумчиво проговорила Дарима и облокотилась на стол. – Словно маятник колеблется, каждый раз увеличивая амплитуду, раскачиваясь всё сильнее, будто решаясь на что‑то… То вверх, то вниз. А монитор словно отображает нам данные не за тот день, всё тихо и спокойно. Как в Багдаде[1]!
Мы молча кивнули нашему советнику и снова продолжили напряжённо вглядываться в экран. Гелугвий медленно перематывал записи вперёд. 21–50, 22–00, 23–00. Наконец, началось второе июня. 3–45… 5–00… Медленно, как в переполненной, душной каморке текли секунды, переплавляя свою дешёвенькую сущность на чуть более весомые для людей, но всё столь же незаметные для вечности минуты. 8–00… 8–05. Стоп! Снова чёрный экран. Я невольно бросил взгляд на часы на стене комнаты – сегодня пятое июня, 11 утра.
– А вот и вторая дырка, – пробормотал Штольц. – Что там дальше?
Мы не очень удивились, увидев схожую с только что просмотренным днём картину. 9–45. Экран вспыхивает изображением с давно знакомыми очертаниями схем. Но четыре пары глаз одновременно устремляют взгляд в левый верхний угол монитора. Процент. Сейчас важен только он. Схемы подождут.
– Сорок пять процентов! – выпалил первым Гелугвий. – Невероятно!
Да, на экране увесисто красовалась цифра «45» со значком процента. Она жгла глаза и клеймом отпечатывалась в застенках сознания. Разум просто отказывался верить в то, что сообщал ему зрительный орган. Но это было реальностью.
– А схемы… – продолжил взволнованно комментировать Штольц, – схемы опять совершенно не изменились!
– Что‑то очень серьёзное произошло там за этот час, – сказал я. – Но не могу понять, почему именно в это время отключались измерители?
– Наверно, нервы не выдержали, – пошутил Штольм.
– Да ещё два дня кряду, – добавил Гелугвий без улыбки.
Штольм встал, и, заложив руки за спину, неспешно проследовал к окну.
[1] Древний ближневосточный город. История происхождения этой фразы ныне утеряна.
