Железный принц

Гуро кивнул и отошел. Я закрыл глаза и принял стойку, скрестив руки на груди: один меч прижал к ребрам под предплечьем, а другой – поднял вертикально над плечом. Балансируя на носках, я позволил мыслям плыть по течению, забыл о тренировочном зале, о зеваках и других учениках, наблюдавших у стены. Медленно выдохнул и полностью очистил разум.

В колонках заиграла музыка, отбивавшая ритм, и я начал двигаться.

Сначала медленно; оба меча скользили передо мной, переходили из одного положения в другое. «Не думай о том, что делаешь, просто двигайся, пари». Точно танцуя на мате, я сделал несколько прыжков и ударов с разворота в такт музыке, просто потому что мог. Барабаны все ускорялись, задавая бешеный темп, а я двигался все быстрее, вращая лезвиями вокруг своего тела с такой скоростью, что чувствовал создаваемые мечами потоки воздуха и слышал зловещий гул, когда они рассекали воздух.

В зале кто‑то выкрикнул подбадривание, но звуки едва доносились до моих ушей. Наблюдавшие за мной люди не волновали меня, ничто не волновало меня, кроме клинков в моих руках и плавного танца. В тусклом свете серебром сверкали мечи, плавные и гибкие, практически жидкие. Я не демонстрировал отдельно блоки, удары, уклоны или ответы на атаку – мой танец состоял из всех элементов сразу и в то же время не походил ни на один из них. Я выкладывался больше, чем когда‑либо, и вскоре перестал понимать, где заканчиваются мечи и начинаются мои руки: я превратился в воплощение оружия в центре зала, и никто не мог прикоснуться ко мне.

С последним взмахом я развернулся и завершил выступление на одном колене, вернув мечи в изначальное положение. Какое‑то мгновение зал наполняла лишь звенящая тишина. Затем будто прорвало плотину, и на меня обрушился рев аплодисментов, смешанный со свистом и скрипом стульев, когда люди вскакивали на ноги. Я поднялся, поклонился зрителям, своему учителю, который с гордостью кивнул мне. Он понимал. Для меня это была не просто демонстрация навыков. Я наконец‑то над чем‑то работал сам, тренировался и достиг успеха, не ввязавшись в неприятности и не причинив никому вреда. В кои‑то веки мне удалось сделать что‑то правильное.

Я поднял голову и встретился взглядом с Кензи, находившейся по другую сторону матов. Она улыбалась во весь рот и энергично хлопала в ладоши, ее блокнот лежал рядом с ней на полу. Я ответил ей улыбкой.

– Это было потрясающе, – воскликнула она и обогнула мат, пока я вставал с пола, тяжело дыша. – Я и не представляла, что ты способен на… такое. Поздравляю, ты сертифицированный задира.

Глубоко внутри зародилось незнакомое чувство… разлившегося по телу тепла.

– Спасибо, – пробормотал я и, осторожно вложив мечи в ножны, убрал их в сумку гуро. Расставаться с ними было тяжело. Мне не хотелось выпускать их из рук. Я хотел чувствовать их идеальный вес, пускать их в пляс в воздухе.

Однажды мне довелось увидеть, как гуро упражняется с собственными мечами, его движения казались такими естественными, словно орудия являлись продолжением его рук. Меня терзал вопрос, выглядел ли я так же на мате, когда сверкающие края лезвий подлетали так близко к телу, но никогда его не касались. Позволит ли гуро когда‑нибудь потренироваться с ними снова.

Наш мастер вызвал последнего ученика, который должен был продемонстрировать технику владения ножом, и полностью завладел вниманием аудитории. Я же поймал несколько оценивающих взглядов других учеников из группы, направленных на Кензи, и почувствовал, что ощетинился.

– Идем, – бросил я и отошел от остальных, пока Крис не успел вмешаться и представиться. – Хочу газировки. Будешь?

Она нетерпеливо кивнула. Вместе мы пробрались сквозь толпу, вышли за двери и попали в коридор, оставив шум и суматоху позади.

Мы отошли от зала подальше, и я скормил два доллара торговому автомату, чтобы себе взять «Пепси», а Кензи – «Маунтин Дью». Она благодарно улыбнулась, после чего мы прислонились к стене, наслаждаясь тишиной.

– Итак, – отважилась заговорить Кензи после нескольких ударов сердца и покосилась на меня. – Не хочешь ответить на пару вопросов?

Я ударился затылком о стену.

– Конечно, – пробормотал я и прикрыл глаза. Она не оставит меня в покое, пока мы не покончим с этим. – Задавай свои вопросы. Обещаю, ты будешь разочарована, узнав, насколько скучна моя жизнь.

– Я почему‑то сильно в этом сомневаюсь. – Голос Кензи изменился, он звучал непривычно неуверенно, почти нервно. Я нахмурился, прислушиваясь к шуршанию листов блокнота, и вскоре Кензи вздохнула, словно собиралась с духом для чего‑то серьезного. – Тогда первый вопрос. Давно ты занимаешься кали́?

– С тех пор как мне исполнилось двенадцать, – признался я. – Это… уже сколько… почти пять лет. Господи, неужели это было так давно? – Я вспомнил первое занятие, как будучи тихим и робким ребенком держал ротанговую палку, словно та сейчас укусит, и ловил на себе пронзительный, оценивающий взгляд гуро.

– Ладно. Круто. Следующий вопрос. – Кензи замялась, затем спокойным, четким голосом спросила: – Как ты относишься к фейри?

Я резко распахнул глаза и от неожиданности стукнулся головой о стену. Из руки выскользнула полупустая банка газировки и со звоном грохнулась на пол, разбрызгивая повсюду пузырящуюся жидкость. Я уставился на Кензи, пытаясь осознать, не было ли у меня слуховых галлюцинаций, и она ошеломленно моргнула и попятилась назад.

– Что? – выпалил я, не подумав и не успев воздвигнуть защитный барьер.

– Ты слышал. – Кензи таращилась на меня, изучая мою реакцию. – Фейри. Что ты о них знаешь? Зачем они тебе?

Шестеренки в моей голове закрутились. Фейри. Она знала. Откуда – я понятия не имел. Но ей нельзя продолжать свое интервью в таком духе. Нужно все прекратить прямо сейчас. Тодд уже влип из‑за них в большие неприятности. Возможно, его правда не стало. И меньше всего мне хотелось, чтобы из‑за меня с лица Земли исчезла и Маккензи Сент‑Джеймс. Если мне придется притворяться грубым и жестоким, то так тому и быть. Лучше так, чем альтернатива.

Выпрямившись, я выдавил ухмылку, и мой голос внезапно стал сухим, полным ненависти.

– Воу, тебе вчера не стоило курить. Похоже, был перебор. – Я скривил губы. – Ты себя вообще слышишь? Что за дурацкий вопрос?

Кензи сурово посмотрела на меня. И, перевернув несколько страниц, протянула мне блокнот, где предварительно подчеркнула красными чернилами слова «чары», «Благой Двор» и «Неблагой Двор». В памяти всплыло то, как она стояла за трибунами во время моей стычки с жутким прозрачным фейри. У меня в который раз свело живот.

– Я журналистка, – произнесла Кензи, пока я осмысливал происходящее. – Слышала, как ты говорил с кем‑то в день исчезновения Тодда. Найти информацию не составило труда. – Она захлопнула блокнот и с вызовом посмотрела на меня. – Подменыши, волшебный народец, канун Дня Всех Святых, Летний и Зимний Дворы, добрые соседушки. Я многое изучила. И когда сегодня днем позвонила Тодду домой, выяснила, что он все еще не объявился. – Кензи беспокойно откинула волосы. – Что происходит, Итан? Вы с Тоддом состоите в какой‑то языческой секте? Ты ведь не веришь в фейри, правда?

Я заставил себя сохранять спокойствие. По крайней мере, она реагировала так, как должен был реагировать любой нормальный человек – с недоверием и тревогой. Разумеется, она не верила в фейри. Может, это был мой шанс отпугнуть ее от себя раз и навсегда.