Берендей

– И чего бы волшебного тебе хотелось?

– Не знаю, – улыбнулась Юлька, – мне не придумать. Чего‑нибудь очень красивого…

– Вон, смотри, наверху два шара битых, видишь? – Егор показал Юльке почти на самую макушку. Разбитые игрушки и вправду были незаметны, хотя света вполне хватало.

– Неа, – честно ответила Юлька, рассмеявшись и запрокинув голову.

– Сейчас я сниму. – Он подставил стул, легко поднялся на него и потянулся вверх. Только тут Юлька увидела шар, верней, то, что было шаром до того, как разбилось, – теперь он больше походил на маленькую звездочку.

– И как их умудрились разбить? Так высоко.

– Один – пробкой от шампанского. А остальные – на спор, оливковыми косточками, – Егор рассмеялся.

– Какое безобразие мы устроили… – вздохнула Юлька.

– Держи, – Егор протянул ей разбитую игрушку, она осторожно взяла ее в руки, а он уже потянулся за следующей.

– На, – он опять протянул ей руку, и Юлька, забирая осколок шарика, случайно коснулась его руки. Он снова потянулся наверх, а Юлька замерла. Как будто током ее ударило это прикосновение. Нет, не током. Током бьет омерзительно. А это показалось удивительно приятным. И в том месте, где ее рука дотронулась до его руки, остался теплый след – щеки загорелись помимо воли.

– А вот еще один, – сказал Егор сверху, и Юлька подумала, что его голос изменился и говорит он совсем не так непринужденно, как за секунду до этого. Но это ей, наверное, только показалось. Потому что все вокруг изменилось. Огоньки гирлянды потускнели, а синий свет в окне, наоборот, стал ярче. Темнота в углах комнаты сгустилась, а лицо Егора стало видно отчетливей. Лишь темнее обозначились провалы щек под скулами.

И теплая волна пошла вверх, и Юлька задохнулась, когда та поднялась до шеи, словно взяв ее за горло. «Неужели? – подумала она. – Неужели вот так оно и бывает?» Это еще не называлось счастьем. То, что она испытывала в тот миг, было скорей предчувствием счастья. Похожим на волшебство. На то самое чудо, которого она ждала в предыдущую ночь. Ей захотелось засмеяться. Щеки горели, она чувствовала, как они горят, и боялась, что со стороны это станет заметно. Но горели они не от смущения, а от радости, захлестнувшей ее с головой.

– Возьми, – Егор снова протянул ей руку, а она ждала этого, ей невозможно хотелось этого. Чтобы он обращался к ней, протягивал ей руку. Чтобы он еще раз случайно прикоснулся к ней.

Юлька взяла разбитый шар из его руки, и тут ее качнуло, голова закружилась, тошнота подступила к горлу, и она села на пол с неприличным грохотом. Еще и больно ударившись при этом.

Егор спрыгнул со стула быстро и беззвучно, нагнулся к ней, и в его глазах застыл испуг.

– Ой, – пискнула Юлька, – кажется, я упала…

– Совершенно точно упала, – Егор улыбнулся. – Не ушиблась?

Она помотала головой.

– Ты очень бледная. Как ты себя чувствуешь?

– Если честно, то плохо. Это все из‑за чая. Не надо было пить такой крепкий чай.

– Тебе надо на воздух. Целые сутки в душном доме.

Она кивнула. Ей очень захотелось на улицу. Чтобы все вокруг освещалось синим светом. Чтобы лежал снег, и чтобы рядом шел Егор.

Он взял ее под мышки и усадил на диван, стоявший рядом. И ей так понравилось, как он поднял ее, – легко, словно игрушечную. И еще понравилось, что он сделал это так, как будто по‑другому и быть не могло.

– Ну что? Лучше стало? – он оглядел ее лицо, словно ощупал рукой.

– Да, наверное, – Юлька не была вполне в этом уверена. Смесь ощущений давила на нее, и она не могла сказать, кружится голова от радости, или от его взгляда, или от духоты, крепкого чая и похмелья.

– Тогда одевайся, пойдем на воздух.

– Да мне только сапоги надеть и ватник, – ляпнула Юлька, и потом подумала, что в новой шубке, которую ей подарил папа, она выглядит куда лучше…

– Где твои сапоги? На веранде?

– Да, наверное.

Егор вышел, и Юлька закрыла лицо руками. Как хорошо! Как чудесно! Так чудесно, что невозможно дышать. Так хорошо, что кружится голова. И мысли путаются. Хочется плакать и петь.

 

А он, прикрыв за собой дверь, стоял уткнувшись лицом в косяк и сжав ладонями виски. От того, что ему тоже хотелось плакать и петь. И тоже нечем было дышать.

 

Егор вернулся не больше чем через две минуты, в сапогах и расстегнутом ватнике, и нес в руках ее белые дутые сапожки. Его лицо было спокойным и непроницаемым.

– Как ты догадался, что это мои? – спросила Юлька удивленно.

– Видел, – он пожал плечами.

Юльку качнуло на пороге веранды, но Егор поддержал ее под локоть. Поддержал ровно настолько, чтобы она не упала, и сразу убрал руку, как будто обжегся.

И вдруг остановился. Словно вспомнил о чем‑то. Юлька успела обогнать его на два шага и удивленно обернулась: он стоял и выглядел растерянным. И лицо его побледнело, так побледнело, что это стало заметно в тусклом свете лампочки над крыльцом.

– Что‑то не так? – испугалась Юлька.

Он встряхнул головой.

– Нет, все нормально. Пойдем.

Юлька подумала, что не все нормально, он обманывает ее. И в прошлый раз, когда он выходил на улицу, тоже было не все нормально. Но она не решилась спросить о том, о чем он хотел умолчать.

А на улице падал снег – крупный и пушистый. В свете лампочки он искрился и переливался всеми цветами радуги, а внизу, наоборот, выглядел матовым и теплым. Было тихо. Так тихо, как бывает только зимой. Так тихо, что Юлька слышала, как снежинки падают на крыльцо. Легкий мороз тронул ее горячие щеки, и у нее сладко защемило в груди. Как замечательно! Чудо, так внезапно произошедшее под новогодней елкой, никуда не пропадало. И волшебная ночь только начиналась. И кто знает – может быть, за этой волшебной ночью наступит волшебное утро?

Егор оглянулся в сторону леса, и Юлька увидела, как передернулись его плечи.

– Ну что? Куда пойдем? – спросил он непринужденно, но прозвучало это натянуто.

– Пойдем к реке.

Он кивнул и сбежал с крыльца. Как будто прыгнул в воду.