Черный цветок

Есеня кивнул и вспомнил, как давно не ел. Но есть почему‑то совсем не хотелось. Когда Сухан убежал, он свернулся на сене клубком и хотел заснуть, чтобы не ждать: ждать он всегда терпеть не мог.

Но через минуту‑другую невеселые мысли подкинули его с уютного ложа, и он прошелся по сараю из угла в угол. Зачем ему этот медальон? Звягу подставил, неизвестно еще, что с матерью будет, с сестренками… Отдать его – и дело с концом.

А если и правда: стоит только его открыть – и станешь счастливым на всю жизнь, как благородные? Недаром же они его ищут. Вся стража в городе с ног сбилась! Вот так счастье свое отдать им обратно? Не сопротивляясь? Есеня пожалел, что раньше не вспомнил о медальоне: теперь и забрать его не получится, если у старого дуба стражники стоят. Он просто невнимательно его изучал: теперь, когда медальона у него в руках не было, Есеня не сомневался, что смог бы его открыть. Зачем он перебил Голубу, когда она рассказывала про медальон? Может, стоит сходить к белошвейкам и спросить у них – они бывают у благородных, может, слышали что еще? И что с тем человеком, который отдал ему медальон? Как его звали? Имена у этих благородных больно заумные, запомнить невозможно. Есеня помнил только, что имя его начиналось на «З». Что‑то вроде забора.

Идея разузнать у белошвеек о медальоне и его владельце настолько захватила его, что Есеня забыл о матери и сестренках. Нет, отдавать медальон еще рано! Чтобы потом всю жизнь жалеть?

Он не услышал шагов около сарая и попытался спрятаться только в тот миг, когда заскрипела перекошенная дверь. Он и сам не ожидал, что так испугается: сердце ушло в пятки и на секунду стало нечем дышать. Есеня присел за полуразвалившуюся тачку и с ужасом понял, что от двери не видна только его голова, а все остальное отлично просматривается сквозь большое колесо с выломанными спицами.

– Есеня? – услышал он шепот. – Ты здесь?

Он пригнулся еще ниже, чтобы посмотреть на дверь из‑под тачки, и увидел, что пришла к нему Чаруша, а не Сухан. Он выдохнул с облегчением и поднялся.

– Да тут я, тут, – он отряхнулся. – А где Сухан?

– Домой пошел. Вдруг стражники его увидят?

– А тебя?

– А я‑то тут при чем? Я тебе поесть принесла. Мама твоя беспокоится, что ты ничего не ел.

Есеня плюхнулся в сено.

– Как они? Что там у них?

– Ты ешь, а я тебе все расскажу, – она развернула узелок и вытащила ломоть белого хлеба и толстый кусок домашней колбасы.

Есеня, который минуту назад про еду совсем не помнил, вдруг почувствовал дрожь и вцепился в хлеб с колбасой ногтями. Живот скрутило спазмом, разве что слюна изо рта не закапала. Он оторвал зубами огромный кус, так что сжевать его было невозможно, и поперхнулся.

– Тут еще молоко, – она протянула ему тяжелую флягу. – Я знаю, ты молоко любишь.

«Вот еще», – хотел сказать Есеня, но снова поперхнулся.

– Не торопись ты так, я ж не отнимаю, – Чаруша улыбнулась, – я вечером еще принесу. Когда стемнеет.

– Нечего так поздно по улицам разгуливать, – ответил Есеня с набитым ртом, – я как‑нибудь перебьюсь.

На самом деле, он уже решил, что с наступлением темноты пойдет к белошвейкам – расспрашивать.

– Да ладно, мне не трудно, – она снова улыбнулась и вздохнула. – Ты не бойся, даже если стражники меня поймают, я ничего им не скажу.

– Ага. Слыхала, что со Звягой сделали?

Она кивнула и поморщилась:

– Я не боюсь. Я правда никогда тебя не выдам.

– Не выдумывай, – рядом с ней Есеня чувствовал себя взрослым и умудренным опытом. – Рассказывай, что там у моих?

– Все в порядке. Только их из дома не выпускают, и стража у них во дворе все время. Я к ним не заходила, мы с Цветой через окно говорили. Утром к ним приходил начальник стражи, очень злой, что они тебя предупредили, но твой отец не позволил трогать твою маму и Цвету. Сам рассказал, где хутор находится, где твоя тетка живет. Так что туда тебе ходить нельзя. Цвета говорит, она думала, что стражники твоего отца убьют, но он как‑то с ними договорился. Так что ты за них не бойся.

– Ага? А если они меня не найдут и мучить их начнут?

– Не начнут. Зачем? Если бы стражники были уверены, что ты об этом узнаешь, тогда да. Но они‑то думают, что ты уже далеко. Так что ты не бойся. И потом, там твой отец, он за них заступится.

– Заступится, как же, – проворчал Есеня.

– Конечно, заступится. Ты что? Он же вас любит. Да он сегодня утром против сабель с голыми руками вышел, когда стражники в дом вломились. На тебя он только злится. Вляпался, говорит, в какую‑то историю, все пьянки твои и гулянки виноваты.

Есеня кивнул, довольный.

– А ты правда в какую‑то историю вляпался? – спросила Чаруша.

Есеня помотал головой: незачем ей знать про медальон.

– А зачем они тебя ищут?

– Не знаю, – ответил он, не переставая жевать, – может, кто‑то про меня сказал что?

 

Едва стемнело, Есеня направился в швейную мастерскую. Сегодня поднимать его журавлем было некому – пришлось карабкаться по стене, цепляясь за хлипкие наличники окон и скользкий карниз. Но охота пуще неволи. Есеня едва не сорвался, понадеявшись на подоконную доску чердачного окна, но выбрался, сорвав два ногтя и, ругаясь про себя и посасывая кровоточащие пальцы, спустился с чердака вниз. На этот раз кричать он не решился, а очень даже вежливо постучал в дверь, чем сильно белошвеек напугал.

– Кто там? – шепотом спросили из‑за двери.

– Это я, Балуй, – так же шепотом ответил он.

– Ой, – пискнули за дверью и замолчали. Но через минуту дверь распахнулась: на пороге стояла Прелеста.

– Ну заходи, – она пропустила его внутрь и посмотрела по сторонам. – А если кто боится, может сделать вид, что спит. Ну что, добаловался, Балуй?

Она взлохматила ему волосы.

– Да я тут совершенно ни при чем, – попытался отболтаться Есеня.

– Ври больше. Медальон‑то все мы на шее у тебя видели. Есть хочешь?

– Ага. Я всегда хочу.

– Да я знаю. Садись. А рожа чего исцарапана?

– В лесу ночевал, комары сожрали.