Черный цветок

Люди трогали руками свои кошельки, убеждаясь, что их сия чаша миновала, вздыхали с облегчением и старались отойти подальше от рыдавшей горшечницы.

– Все, все до медяшечки последней! Целый месяц работы! Чем я буду детушек теперь кормить! Мало я вдова горемычная, и за мужика и за бабу в семье, так ведь еще надо же!

Горшечница опустилась на колени и зарыдала без слов – громко, надрывно, хватаясь руками за свои жидкие волосы и царапая лицо.

– Пошли, – Звяга дернул Есеню за руку. – Чего глазеть‑то?

Есеня вырвал руку и ничего не ответил.

– Да что ж ты так убиваешься‑то! – Какая‑то женщина обняла горшечницу за плечи. – Еще посуды сделаешь и продашь, не помирать же теперь!

– Целый месяц! Целый месяц! – захлебывалась та. – Завтра за молоко надо деньги отдать, шестеро детей у меня! Шестеро, и все есть просят! И мужика нету‑у‑у…

Есеня ненавидел воров, и это было единственным, в чем его мнение совпадало с отцовским. Пожалел ли он несчастную вдову? Наверное. Он знал, что стоят горшки дешево, а делать их не очень‑то легко: их сосед напротив был гончаром и частенько жаловался на это. Смотреть, как горшечница валяется в пыли и рыдает, было глупо, стоило уйти, и поскорее. Вот уже и жалостливая женщина поспешила скрыться в толпе, а Есеня как дурак таращил на горшечницу глаза и чесал в затылке.

– Слышь, мать… – наконец решился он, – ты это… кончай.

Он присел перед ней на корточки и легко подтолкнул в плечо. Иногда – впрочем, очень редко – на него находило желание быть хорошим.

– Как же мне… как же мне… – всхлипнула она.

– Да прекрати реветь, сказал! – рявкнул Есеня и снял кошелек с шеи. – Смотреть тошно!

– А мне не тошно? Мне не тошно? – вскинула горшечница зареванное лицо.

– На, возьми. Корми своих детушек, – Есеня протянул ей золотой. – На месяц, может, и не хватит, но как‑нибудь протянешь, а?

Ее лицо на миг окаменело, рот приоткрылся. Она робко протянула грязную дрожащую руку и вцепилась в монету мертвой хваткой.

– Детонька… – прошептала она, – детонька… Как же мне тебя благодарить‑то?

– Да брось ты! – фыркнул Есеня, поднялся и кивнул ребятам: – Пошли отсюда! Нашла тоже детоньку!

Он был доволен собой и видел, что ребята, хоть и не одобряют его, смотрят с восхищением и завистью. Подумаешь – золотой! Отец не бедный человек, нож за три дня сделал – и еще сделает. Конечно, в месяц он едва ли зарабатывал больше трех золотых, но ведь зарабатывал! И, между прочим, Есеня тоже хлеб ел не даром – отцовская кузня осточертела ему хуже горькой редьки.

Горшечница молча и быстро поднялась и потащила свою тележку прочь, положив монету за щеку – уж оттуда не украдут! Ребята же выбрались наконец из толпы, в которой и поговорить‑то толком не было возможности, и направились в город.

– Ну чё, Балуй? Небось, боишься домой идти? – насмешливо посмотрел на Есеню Сухан, когда тот попытался повернуть в сторону кабака. Сам Сухан был маменькиным сынком – розовощеким, с большими глазами и длиннющими ресницами, немного ниже ростом, чем Есеня. Но во всем брал пример с товарищей, чем заслужил их снисхождение.

– Чего это я боюсь‑то? – Есеня пожал плечами.

– Ну те батька и всыплет за золотой! – кивнул Звяга.

– Чё, в первый раз, что ли? – хмыкнул Есеня и повернул к дому. – Подумаешь!

В их троице главным, несомненно, считался Звяга. И хотя Есеня казался со стороны заводилой, на самом деле Звяга просто не лез вперед. Он был старше Есени почти на год и в жизни разбирался гораздо лучше.

Конечно, домой идти вовсе не хотелось. Никакой вины за собой Есеня не чувствовал, но отцу ведь этого не объяснишь. А раз кто‑то считает, что он боится отцовского гнева, то кабак придется отложить.

– Ты чокнутый, – Звяга сплюнул на пыльную мостовую. – Какого рожна ты ей золотой‑то отдал? Щас бы уже в кабаке сидели, а теперь дождешься тебя, как же!

– Не твое дело. Захотел и отдал, – ответил Есеня. – А вообще, можете и подождать – у вас‑то, небось, своих денег сегодня нету.

– Подождем, подождем, не боись. Я вот нарочно у ворот встану, послушаю, как ты у батьки будешь прощения просить.

– Когда это я у него прощения просил? – Есеня вскинул голову.

– А что, никогда не просил?

– Никогда! – Есеня смерил товарища взглядом.

– Ври больше! – расхохотался Сухан.

Есеня обиделся и пошел быстрее. Он на самом деле никогда не просил у отца ни прощения, ни пощады, когда тот драл его всем, что попадалось под руку, – зачем доставлять ему удовольствие? Еще лет в десять он понял, что отца его молчание выводит из себя, и получал от этого злорадное наслаждение, отлично зная, что жалобным криком мог бы и смягчить суровое родительское сердце.

Пока друзья смотрели ему в спину, Есеня шел быстро, гордо расправив плечи, но как только калитка за ним захлопнулась, решительности у него поубавилось. Да из‑за золотого отец взбесится так, что, чего доброго, и вовсе убьет.

– Ну, – услышал он голос отца из конюшни, – чего ты там встал? Давай быстро, я тебя давно жду!

Услышал, наверное, как хлопнула калитка… Ничего не поделаешь. Есеня почувствовал, как дрогнули колени, и зашел в конюшню. Отец чистил Серка – собирался куда‑то ехать, не иначе.

– Ну? – снова поторопил отец.

Есеня не спеша снял с шеи кошелек и вытряхнул на ладонь четыре серебреника – медяки он давно припрятал поглубже. Отец похлопал коня по шее, постучал скребком по стене и вышел из денника, вытирая руки об штаны. Есеня молча протянул ему деньги, стараясь, чтобы лицо выражало исключительно презрение к происходящему, а не волнение или страх.

– Эй, а где золотой? – миролюбиво спросил отец.

– Потерял, – Есеня пожал плечами.

Отец посмотрел на Есеню, хлопая глазами, потом лицо его вытянулось от огорчения, он не удержался и растерянно спросил:

– Как это «потерял»?

– Очень просто. Потерял – и все.

– Ты что говоришь? Ты… оставь свои дурацкие шутки! Быстро давай сюда деньги! – лицо отца перестало быть удивленным и постепенно наливалось кровью.

– Да говорю же – потерял, нету у меня больше ничего, – хмыкнул Есеня как можно более равнодушно.