Игра не для всех. Сталинград

– Нет, справа участок обороны принимает сводный отряд моряков Волжской военной флотилии. А зенитчики мне не подчиняются. Они и так понесли большие потери, вряд ли кто решится перевести их пушки на передний край. Дам два станковых «максима» в придачу, о большем не проси.

Тяжело вздохнув, я все‑таки ослушался командира:

– Митрофан Григорьевич, я вас сердечно прошу, обратитесь к генерал‑майору Фекленко! Без зениток нас сомнут в два счета. Немцы ведь в сорок первом регулярно использовали свои «восемь‑восемь» как противотанковые орудия, почему мы‑то не можем?

Но комполка лишь отмахнулся:

– Идите, товарищ старший лейтенант, поднимайте людей, принимайте пополнение. Полевые кухни покормят вас горячим, бойцам выдадут сухпаек. Через час рота должна выступить в направлении высоты девяносто семь и семь! И приведите себя в порядок, вы командир войск НКВД или кто?!

Вспомнив об изгаженной, испачканной форме, которую я просто не успел поменять и от которой уже буквально смердит (главное, что отвратительный запах я почувствовал только после замечания Грущенко), я ответил чересчур резко:

– Есть!

После чего быстро развернулся и едва ли не выбежал из блиндажа, снедаемый и внезапным стыдом, и раздражением из‑за непомерно сложной поставленной задачи. Ее должны выполнять силы значительно большие, чем сводная рота!

– В реальности высоту занял первый батальон полка, ныне уничтоженный. Но тебе и так сузили участок обороны.

– Могли бы занять его третьим батом, а сводную роту вывести в резерв!

– Во‑первых, приказы не обсуждаются, во‑вторых, у третьего батальона свои задачи.

– И с каких пор ты такой умный? И когда перешли на «ты»?!

– Вообще‑то, я скучал…

Голос помощника в моей голове стих, а я на мгновение замер, не понимая, то ли мне смеяться, то ли плакать. Надо же, скучал! В этой игре, видно, не только боты обладают изрядной долей человечности…

Остаток ночи прошел в организационной суете и фактическом бардаке, который, увы, нередок в армии. Вначале я банально не мог найти, во что переодеться, так как ротный старшина погиб. Вроде бы и мелочь, всего лишь форма, и не об этом должен прежде всего думать командир. Однако когда от тебя крепко так тянет тухлятиной, в глазах подчиненных ты быстро теряешь авторитет. Как ни крути, а следить за собой приходится, иначе потеряешь уважение, а тут, как назло, такая, блин, засада. Нет, знай бойцы, где и, главное, при каких обстоятельствах я умудрился «испачкаться», никто бы даже и не подумал дурного, однако же бегать по расположению полка и всем рассказывать, какой я герой… Это было бы как минимум странно.

Форму я раздобыл через политрука Двуреченских, имевшего полное право отправиться в санбат, но оставшегося в строю, что только упрочило мое к нему уважение. Крепко помог он и после, когда прибыло пополнение из соседних батальонов: на пятьдесят человек подкрепления нам выделили только два ручных пулемета и лишь одного взводного командира. Плюс по минимуму патронов и хорошо если по гранате на брата…

Рассвирепев, я бросился к комполка, но нашел лишь начштаба капитана Белова, а Иван переговорил с комиссаром. Белов, выслушав меня, долго матерился, навел шороху во втором и третьем батальоне, и хотя я минут на сорок тормознул время выхода к высоте 97,7, зато получил еще два ручных пулемета и младшего лейтенанта Кириллова в придачу. Да еще и недостающее отделение бойцов… Отдельный пулеметный взвод третьего бата, из состава которого мне должны были выделить станковые «максимы», я просто не нашел (!), а про обещанные расчеты ПТР никто толком и не слышал. Зато бойцам выделили патронов с запасом, по паре гранат и по бутылке с КС на брата.

Оббежав полк, тряхнув соседей и даже нагрянув к жителям поселка, окаймляющего тракторный завод, я раздобыл достаточное количество нормального шанцевого инструмента – в смысле простых штыковых и совковых лопат, а также некоторое количество кирок и ломов. Хорошее подспорье к солдатским саперным лопаткам, порой ломающимся о твердый, утоптанный грунт! Заодно почувствовал острую необходимость найти толкового, хозяйственного старшину… А вот заступничество комиссара, с которым и говорил Двуреченских, фактически спасло меня от жаркого гнева раздраженного и уставшего комполка, узнавшего о нарушении обозначенных сроков выхода и развертывания на рубеже обороны.

Все утро перед рассветом рота окапывалась, зарывалась в землю. Извилистый ход сообщения, окаймляющий северо‑восточные скаты высоты, соединил стрелковые ячейки уже после восхода солнца. Тогда же подвезли завтрак. Ну как завтрак… Тыловики где‑то достали целую гору арбузов (хотя говорить «где‑то» все же неправильно, так как в окрестностях Сталинграда бахчей очень много). Арбузы выдали вместе с хлебом, чтобы было сытнее, и натрудившиеся за ночь и утро бойцы с удовольствием грызли пахучую, хрустящую сочную мякоть, здорово утоляющую жажду. Два арбуза на четверых приговорили и мы – я, Оля, политрук Двуреченских и Женя Степанов, вошедший в мой ближний круг на правах одновременно и ординарца, и денщика, и телохранителя. А казачка, несмотря на пережитый вчера ужас, категорически отказалась покидать меня, и желанию жены я в итоге уступил. Впрочем, тут все равно не поймешь, где безопаснее.

В бой вступят все защищающие город части, сведенные в боевую группу генерал‑майора Фекленко, до недавнего времени бывшего начальником Сталинградского автобронетанкового центра. И где как закрутит, неизвестно, тут и помощник имеет весьма отрывочные сведения о том, как будет проходить сражение. Как он объяснил, в данном случае боты противника, в чью программу заложены как алгоритм излюбленных действий командования вермахта, так и их основные тактические приемы, имеют определенную свободу выбора действий. Во как! А тут Оля все же под каким‑никаким, но присмотром. Если на то пошло, игровой клон возлюбленной вчера спас именно я.

Можно было, конечно, под каким‑нибудь относительно легальным предлогом отправить девушку в город (где, кстати, наконец‑то началась спешная эвакуация гражданского населения). Да только нет у меня уверенности, что события массированного налета на Сталинград, имевшие быть место в реальной истории 23 августа, не повторятся в игре сегодня. Короче, Олька осталась со мной в качестве ротного санинструктора.

За трапезой историей своей жизни поделился Ванька Двуреченских. Будучи родом из Нижнего Поволжья, будущий комиссар родился в обычной крестьянской семье, хлебнувшей лиха и в Гражданскую, когда на фронте сгинули где‑то отец и дядя по материнской линии, и во время грянувшего в начале 20‑х голода, унесшего жизни практически половины семьи, подобрав всех стариков. Ваня уверен, что если бы мама, красивая молодая женщина, успела бы родить до гибели отца не одного, а двух или трех детей, то сегодня он с нами не сидел бы. Но Двуреченских повезло быть единственным ребенком.

Каких усилий его матери стоило выходить в страшный голод полуторагодовалого младенца, это отдельный сказ, но выходила ведь, несмотря ни на что! Позже она вновь вышла замуж, за Григория, крепкого, справного мужика, схоронившего в голод жену и младшенькую дочку, но вытащившего обоих старших сыновей. Ваня всю жизнь называл батей этого сурового, скорого на расправу, но по‑своему справедливого мужика, не питавшего к пасынку особых родительских чувств, но и не загонявшего того под лавку. В середине двадцатых мамка родила Григорию еще двух детей. Маленькие сестренки Ивана и его старших сводных братьев, наконец, сделали их членами одной семьи, пусть не полноценно родными, но все же именно они связали всех их кровным родством. До того от старшаков Ваньке доставалось крепко…