Игра в четыре руки

Итак, рефлексия. Почему? Тут все элементарно. Вы думали, что самым сложным будет справиться с валом новых впечатлений, а также избежать оговорок, анахронизмов и прочих проколов, способных засветить попаданца перед органами и прочими заинтересованными и не очень лицами? Да ничего подобного. Потому что самое сложное – совсем другое.

Авторы, как и потребители «попаданских» романов, редко дают себе труд задуматься: а куда девается тот «я», который был «мной» в детстве, если я его заменил? Исчезает без следа? Растворяется в ноосфере? Живет вместе со мной?

Представьте, что вы – ребенок, в сознание которого начинает ломиться больной, выгоревший, проживший лучшие годы старик, стараясь сожрать его, вытеснить, не признавая за ним права на существование как таковое.

А с другой стороны: представьте, что вы взрослый, разумный человек, на которого обрушивается эмоциональная нестабильность подростка вместе со всеми моментами детства, которые давным‑давно превратились для вас в остаточное сияние выгоревших звезд. Ребенок, которому вдруг стало со всей очевидностью ясно, что все, что на земле дышит и живет, рано или поздно ложится под разящую косу времени – и вот оно, непреложное тому доказательство.

Представили? Ау, санитары… И тут‑то на помощь приходит она, рефлексия. Способ разложить по полочкам собственные эмоции, побуждения, намерения. Мало того, единственный, как выяснилось, разумный способ примирить с собой подростка, с которым вы делите тело. Не дать свихнуться обоим, мягко, шаг за шагом, на кошачьих лапках обходя по мере сил острые углы и стараясь не делать резких движений, которые все равно неизбежны…

Короче, я оставил Женьку в покое. Нет, больше не засыпал, вместо этого сумел вогнать себя в медитативный транс, сквозь который и воспринимал окружающую действительность. И пока он поглощал ужин (мама вернулась рано, сказала, что отпросилась с работы, благо ВНИИТЦ, где она числилась старшим научным сотрудником, неподалеку, на Флотской), пока рассказывал о новой классной, пока хвастался пятеркой по истории (ни слова о «совместном» докладе, мошенник эдакий!), пока делал вид, что готовит уроки (уселся за стол, пристроил перед собой учебник, а сам выдвинул ящик с розовым томиком Вальтера Скотта) – так вот, пока «реципиент» занимался обычными своими делами, я раскладывал по полочкам, нумеровал, выстраивал намерения, мысли, воспоминания. Делал все, чтобы после нового «щелчка» он получил стройную картину, материал для размышлений, почву для шага вперед в налаживании контакта. И сам не заметил, как сполз в глухое забытье.

 

На этот раз обошлось без наводящих оторопь новостных репортажей с ядерными ударами и огнеметными танками. Монитор, правда, имелся – он висел на противоположной стене, черный, кажется, даже покрытый пылью. Стол, пластиковая бутылочка газированного «Святого источника» (эта деталь почему‑то отчетливо бросилась в глаза – все остальное было слегка размыто, не в фокусе, и лишь бутылка имела нормальный вид), россыпь разноцветных файлов, несколько ручек. Одним словом, офисная рутина.

А вот сидящий напротив человек в это понятие никак не вписывался. Казалось, он только что выбрался из бункера – а может, это место тоже располагалось глубоко под землей? Нестарое еще, лет пятидесяти с небольшим, лицо уродуют мешки под глазами и какая‑то неистребимая серость, словно кожа месяцами не видела солнца, а воздух его овевал исключительно кондиционированный, мертвый. Генеральский мундир хоть и сидит аккуратно, но носит следы застарелой несвежести. Китель нараспашку, узел галстука слегка распущен, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Так и видишь, как владелец которую по счету ночь засыпает прямо в рабочем кабинете, не снимая брюк, повесив китель и рубашку с галстуком на спинку стоящего возле кожаного дивана стула. И за всем этим – серым лицом, несвежим кителем, отечными веками – прячется неимоверная усталость, тоска, обреченность. Бункер – он бункер и есть.

– Вас выбрали за некий присущий вам взгляд на окружающий мир, – заговорил генерал. Голос у него был хриплый, свистящий, одышливый – человек явно злоупотреблял сидячим образом жизни. – А также, и далеко не в последнюю очередь, за родственников и близких, причем не вас нынешнего, шестидесятилетнего, со всем вашим жизненным багажом, а того, подростка…

– То есть и в прошлое теперь отправляют по блату?

Второй голос – мой. Обычно человеку непросто узнать себя на звукозаписи, если, конечно, он не блогер, артист или телеведущий. Но тут сомнений почему‑то нет. Причем голос этот явно принадлежит мне шестидесятилетнему, как и сказал только что незнакомый генерал. Голос деланно‑ироничный, слегка небрежный – ясно, чтобы скрыть неуверенность, а пожалуй, и испуг. Обычное дело.

– Не совсем по блату. Точнее – совсем не по блату. Впрочем, можете считать и так, для дела это значения не имеет. Вы были отобраны по многим критериям, и родственные связи – лишь один из них. Главное, что вам следует запомнить: без сотрудничества со своим юным альтер эго вы не добьетесь ничего. Ясно? Ни‑че‑го. Либо выгорите, рассосетесь в подростковом сознании, оставив после себя заведомого неврастеника, а то и законченного инвалида по психиатрии. Либо, наоборот, поглотите, подавите его, и тогда придется заново прожить жизнь, совершенно точно зная, какая беда ожидает и вас, и всех на этом шарике – и понимать, что единственный шанс отвести ее безвозвратно упущен. Вами. И долго вы так протянете, прежде чем потянетесь к бритве, пачке снотворного или открытому окну?

Генерал умолк, наклонился вперед, при этом кончик галстука зацепил одну из авторучек, и та покатилась по столешнице. Он протянул руку к бутылке и…

 

Женька сидел на диване – встрепанный, перепуганный. За окном – глухая беззвездная ночь, будильник на столе показывает четверть третьего. Что до меня, то я пришел в себя, как и в прошлый раз, одновременно с ним и теперь лихорадочно пытаюсь осмыслить этот, второй по счету, флешбэк. Чем он отличается от предыдущего? А вот чем: в нем я увидел (ну хорошо, услышал) себя самого. А еще – из него можно почерпнуть информацию, касающуюся меня лично. Точнее – нас. Обоих. А еще точнее – того, зачем с нами происходит… то, что происходит. Потому что кого как не Женьку имел в виду генерал, рассуждая о том, что мне – нам – предстоит сделать?

А собственно, что именно нам предстоит? Ни слова о природе опасности, грозящей «шарику», как и о природе «особого взгляда» на действительность, якобы мне присущий, и о тех «родных и близких», из‑за которых меня выбрали, он не сказал. Может, потом? В очередном флешбэке? Похоже, им положено случаться именно во сне. Конечно, двух случаев маловато для уверенной статистики, но ведь будут и другие, будут! А значит, подтверждается еще одно заключение: я не стайер. Генерал и те, кто за ним стоит (а они имеются, к гадалке не ходи!), похоже, ждут от меня вполне конкретных действий. И откладывать их на потом никак нельзя категорически.

И при всем при том – отчетливое, засевшее, как гвоздь в сапоге, и оттого столь же раздражающее чувство, что я совершенно точно знаю, о чем идет речь.

Вот и понимай как хочешь…

 

– И как же все это понимать?

Женька уже немного пришел в себя. Паники, как прошлой ночью, нет – наоборот, есть ясное осознание реальности происходящего. Похоже, мои усилия не пропали даром.

А понимать это надо так, что мы имеем бонус. Причем – чертовски важный бонус. Уж не знаю, где тут курица, а где яйцо, был ли флешбэк следствием налаживания контакта общения или, наоборот, стал толчком к нему, но факт есть факт. Теперь у нас получается не просто обмениваться «подталкиваниями», ощущениями, намеками, но и общаться напрямую.