Истории Цветочной улицы

Сэр Ферлис так и не догадался, кто способствовал разоблачению фальшивого родственника. Возможно, у Миранды были мысли по этому поводу, но вслух их никто не высказывал, и нам остается только догадываться, как близко она была к отгадке.

На этом историю можно было бы и закончить, но самые любознательные читатели, вероятно, будут настаивать, чтобы автор привёл тут разговор, который услышала Цветочная, и который сыграл весьма важную роль в этой истории. И так как ранее для него не нашлось места, приведем его здесь – в конце. Итак, рыбацкий квартал, один из тупиков Цветочной:

– Арчи, ну, что? Всё выгорело? Когда будут денежки? – весьма известный в городе ростовщик и прохиндей разговаривал с солидным и уже знакомым нам джентльменом.

– Для тебя сэр Арчибальд Коин! – представившийся поморщился от вида затхлого и грязного места встречи. – Да, всё удалось. Другой претендент и правда дрожит перед решением закона и безразличен ко всему, кроме своей работы. Он какой‑то там изобретатель.

Далее последовали малоинтересные нам подробности получения и передачи денег, спор о поддельных документах и немного ругани. Весьма недовольные друг другом, но в надежде на обоюдную выгоду, собеседники разошлись. По счастью, оба мошенника жили на Цветочной, так что и эта информация была быстро ей разведана.

***

Любая улица знает, каждая дверь – это портал. Портал в чужую жизнь, судьбу, историю. Дверь может стать входом в бездну одиночества, печали и боли или же возможностью прикоснуться к любви, нежности и теплу. За каждым порогом живут свои чувства, мысли, совершаются поступки ради высоких целей, проявляются и исчезают низменные порывы.

Дверь в эту тайну мы с вами приоткрыли, но вот пришла пора её закрывать. И пусть не всё оказывается таким, как представлялось, веселье бывает не совсем к месту, а случайности имеют закономерности, но искренние чувства и высокие помыслы всегда найдут поддержку – пусть иногда и незримую.

 

Крадник

 

Счастье каждой улицы – в счастье людей, живущих на ней. Улыбаются, радуются люди – и улице становится чуть теплее, чуть светлее. Хмурятся, злятся живущие – и тень печали ложится на мостовую. И пусть один человек не вносит большого вклада, но общее настроение кварталов, сторон, слобод заполняет проспекты, площади и закоулки города. Как река в берегах плескалась, текла, стремилась к морю, так и чувства Цветочной искрились, сверкали и несли в город беспечность, радость и умиротворение.

Весной улица полнилась ожиданием чуда, надеждой на лучшее и бесконечной лёгкостью. Ощущала себя пёрышком, что может взлететь в бескрайнее голубое небо от любого дуновения ветерка. Лето приходило с радостью, ликованием и блаженством, словно одиночные трели в одночасье сливались в многоголосый птичий хор, славящий солнце и саму жизнь. Осень начиналась с весёлой суеты сбора урожая, сменялась заслуженной спокойной усталостью и обещанием, что все отдохнут, когда белое одеяло укроет леса, поля и город. А зимой приходило время спокойствия, уюта и тихого счастья, которое, как снег, сияло под лунным светом, прогоняя тьму из мира и душ.

Эта зима была промозглой, холодной и особенно ветреной. Мороз забирался за воротники, оседал наледью от дыхания на шарфах, расстилался под ногами сплошным гололёдом. Стылая зима, нехорошая. Всё в этот раз было не так: не согревало дома тепло, не радовались ничему люди, даже коты – воплощение уюта – выглядели особенно ободранными и угрюмыми. Тут и там вспыхивали ссоры и склоки, ругались соседи, родственники и просто случайные прохожие. Не бегала, смеясь, детвора. Все сидели по домам. А если уж приходилось выйти, то старались побыстрее закончить дела и спрятаться обратно, забиться в свой угол, отгородиться от мира и сидеть в одиночестве, глядя, как гаснет огонь в камине.

Стояла уже середина зимы, когда Цветочная, наконец, поняла, в чём дело.

– Ах ты ж, несчастье! – в ремесленном квартале мужчина поднимался с земли, отряхивал от снега пальто и на чем свет стоит костерил кота, послужившего причиной падения. Такие сценки были не редкостью на зимней улице. Но слово, брошенное в сердцах, вдруг прогремело набатом, предвестником дурного, указало на то, что давно уж пора было заметить – на Цветочной улице пропало счастье.

Счастье пропало, и холод пробрался в сердца жителей. Кое‑где по‑прежнему мерцали тёплые огоньки привязанностей, искры уюта и светлячки радостных встреч, но многие дома захватила стужа. Больше всего тепла осталось в бедном районе заречья и в богатых кварталах высокого города, а меньше всего в рыбацкой стороне. Там царил душевный холод, что пробирает до костей сильнее трескучих морозов, сковывает добрые намерения и отнимает саму человечность. И все, кого ещё не настигла беда, чувствовали растерянность и страх.

Беспокоилась Цветочная, каждым булыжником предчувствуя перемены, прислушивалась у дверей и порогов, есть ли ещё тепло в домах или сгинуло, как камень в реке. Она любила своих людей, жила ими, заботилась и получала заботу в ответ. И сейчас в это холодное время приходила греться туда, где ещё сияла яркая любовь к жизни: к домику на краю леса, к особняку лорда Говера и к городской ратуше. Но и туда постепенно поникало волнение.

Тревожилась ведьма в своём маленьком домике, призывала птиц, да и отпускала обратно в небо без новостей. Ощущал беспокойство лорд Говер, сидел перед камином и нервно постукивал ногой, читая газеты. С отчаянием смотрел на груду заявлений молодой констебль Дарем: городская стража сбилась с ног, разбирая преступные случаи, сыплющиеся как горох из прохудившегося мешка. И мерк свет над городом.

***

Этим утром лорд Фредерик Говер встал рано – часы ещё не пробили семь. Жена спала. Хмурилась чему‑то, но, к счастью, не кричала больше. С каждым днём снотворные порошки помогали всё хуже, а сны становились страшнее. Пришла пора попробовать иные методы. И хотя семейный врач отговаривал лорда от использования колдовских зелий, он всё же решил сходить к ведьме.

Сабрина Дюпон жила на самой окраине, почти в лесу. Карету пришлось оставить в бедном квартале, где закончилась не только дорога, но даже воспоминания о ней, и идти не меньше мили. Перед лесом и без того узкая тропинка превратилась в едва проходимую, и последний участок пути наградил Фредерика промокшими сапогами и снегом за воротником пальто. Так что в дверь старой, но крепкой избушки стучал не холёный аристократ, а скорее фольклорный морозник – коварное лесное существо, охочее до людской горячей крови.

Дверь открылась бесшумно, но за порогом никого не оказалось. Только цветастый половик и лавка сбоку от двери.

– Проходите, – приятный женский голос раздался откуда‑то из глубины домика. – Только снег отряхните с одежды. Щетка на лавке.

Лорд Говер послушно переступил порог, взял в руки щётку, недоумённо покрутил её и провёл пару раз по плечу. Часть снега с пальто упала на пол, часть как будто ещё глубже забилась в ткань. Решив, что результат в целом удовлетворительный и можно больше не тратить на это время, Фредерик разделся и прошёл в комнату.

Ведьма сидела за столом и вглядывалась в расклад. Четыре ряда по десять карт. Кое‑где в рядах виднелись пустые места.

– Присаживайтесь, я скоро закончу, – мадам Дюпон показала на стул напротив, даже не взглянув на гостя.