К пеплу, к праху, к крови

Утро наступило раннее, трезвое и внезапно. Юфранор еле разлепил глаза, ему казалось, что он только уснул: «эх, кому пожаловаться? Никому, вставай, ты следопыт на задании!» За лёгким завтраком Бартимей сообщил, что до общины ещё шесть дней пути и Юфранор сначала очень расстроился, но потом опять пришёл к тому, что он следопыт, и что рядом Ноуша и целый флакон лауданума.

 

Подобные этой сторожки, были на расстоянии одного дня пути друг от друга – успевать к ним дотемна, было жизненно необходимо. Заготовленные припасы Юфранор, по совету Бартимея, больше не расточал, но с питанием проблем ни разу не возникло и группа, всецело полагаясь на охотничий талант Бартимея и, внезапно, Ноуши и, ещё более внезапно, Юфранора, никаких неудобств с едой не почувствовала.

 

Переходя от одной сторожки до другой, группа преодолела уже четыре дня пути, попадая во всякие локальные приключения без драмы, потому несущественные. Юфранор был занят больше тем, что придумывал остроты и копил впечатления. Говорить ни с кем, кроме Бартимея и Ноуши было почти невозможно: мамаши, при обращении к ним, выпучивали глаза и что‑то невпопад мычали, а калеки своей ненужностью и бессмысленностью ужасно наскучивали. Однако образованный человек без дела – Юфранор, – на исходе пятого дня, после очередной безуспешной попытки принять всерьёз слова калеки, ни с того, ни с сего попытавшегося заговорить с ним, того, что был без обеих рук, о чём‑то вроде: «я, даром что родился без обеих рук (значит этот тоже не калека, подумал Юфранор), могу делать всё что угодно, а в некотором роде даже и побольше всякого!» – и слова эти были тотчас оспорены другими калеками и началось какое‑то подобие конфликта: другие давали этому задания – этот пытался их в некотором роде выполнить, но кому это интересно, задумался о существенном, – он попытался сформулировать: «очевидно, никто не может своим волевым решением выбрать, где и как ему родиться – в какой семье, сколько у него будет конечностей, переживёт ли он младенчество и всё в этом роде. А это, в свою очередь значит, что у каждого свой путь и своя экспансия: у короля – править, быть любимым и ненавидимым, у шута – быть смешным, а у нищего – ненужным. Я признаю́, что преисполнен цинизмом к этим убогим и это меня не красит, но я однако молод и здоров, я благородных кровей и это значит не что иное, как то, что боги возложили на меня большу́ю ответственность, гораздо бóльшую, чем на них; наверняка мне придётся принести некую величайшую жертву во имя некоей величайшей цели!» Мысль пришлось прервать – калеки что‑то разгорячились и понадобилось их даже растаскивать – жалкое зрелище. Мамаши шли позади и откровенно сдавали, а одну из них приходилось даже ждать. В одну из таких остановок она отстала совсем и Бартимей объявил привал. Ноуша пошла назад по тропе привести её, Юфранор вызвался идти с ней.

 

Они шли молча, оба устали, Юфранор боролся с мыслями о своей неотразимости и придумывал заход для очередной остроты, но минуты через две, три, пять одновременно оба почувствовали нарастающее чувство беспокойства, вокруг не было слышно ни шороха. Они глянули друг на друга, Юфранор вытащил из ножен свой нож, Ноуша подавила смешок, свою реакцию на этот совершенно избыточный жест и они пошли дальше, она как и шла до этого, а он с притязанием на готовность к бою. Ещё через пять минут тропа взметнулась на гребень холма посреди огромной опушки. Сумерки уже начали накрывать ложбины, но луговые цветы всё ещё сохраняли свои цвета. Трава, низкая и густая, высокая и редкая, тенистая в этих потьмах, мешала что‑либо разглядеть, но они её увидели… в двадцати шагах на скате холма чернело на тёмном пятно. Они подошли, она сидела, тихонько плакала и сопела, в подоле юбки лежал растрёпанный свёрток. Ноуша подсела к маме, обняла, положила свою голову ей на плечо:

– Всё, да?

В ответ мамины губы задрожали, она закрыла ладонями лицо… Юфранор стоял за ними, подбирал слова и пытался выразить соболезнования, но боги уберегли его от этой глупости.

Немного посидев Ноуша в конце концов произнесла:

– Пойдём Клементина, темнеет.

– Ни' уда я не пойду! – из последних сил, проглотив на вдохе букву «К» выдавила она озлобленно.

– Барти тебе обещал, ты же помнишь? – и, выждав паузу, пока она вспомнит, продолжила, – он осмотрел ребёнка и пообещал, что его можно спасти…

– Посмотри! – крикнула Клементина срывающимся голосом и указала обеими руками на свёрток в ногах, – он уже спасён.

– Нет, ты не понимаешь, Барти не стал бы тебя мучить зазря! Пойдём, ты всё увидишь сама.

– Нет, Ноуша… я такого не хочу, это будет не по‑настоящему!

– Я не могу тебя заставить Клементина, но ты должна познакомиться с Мастером Дуибхом, – ты всё поймёшь! Давай!

– Нет. Я боюсь… я не могу…

– Я помогу, давай.

Ноуша собрала свёрток и аккуратно взяла его на руки, поднялась по склону, взошла на тропу и обратилась к Юфранору:

– Юфранор?

Юфранор, уже давно вернувший в ножны свой нож, спустился по скату, постоял, примерился так и так, пожал плечами и поднял Клементину на руки. Она обвила руками его шею; дрожала всем телом и заливалась слезами, уткнувшись лицом ему в ворот.

 

Юфранор аккуратно ступал за Ноушей, усердствуя не запнуться о спутанную траву и не рухнуть, слушал всхлипы Клементины, пытался понять её запах: сладость молока, жирный запах волос, кислые старые тряпки; он с каждым шагом наделял её существенностью, он словно бы не мог взять на руки и нести что‑то незначительное и эта мысль шла вразрез с тем, к чему он пришёл давеча. «Теперь», – он думал, – «поскольку моя ответственность выше, чем у них, значит, я могу сильнее… значит, я могу усилием воли менять окружающую меня действительность, а значит и менять в лучшую сторону судьбу этих людей». И вот с этой мыслью он уже преисполнился важностью к себе до такой степени, что её теперь хватало на то, чтобы запомнить наконец их имена, – людей с кем он проводил всё своё время.

 

Матушки: Самара, Тэкла, Ангелина, Эмма, Клементина – их дети: Даниил, София, Фритрик, Олафер и Каспер. Калеки: Черноок, Насарпай и Неделя; также Бартимей и Ноуша – и все они вместе – мои люди, за которых я отвечаю!

 

Обретя имена, они все преобразились, слова их стали осмысленными и перестали сливаться со звуками окружения, а судьбы их начали находить место в душе́. Однако пятнадцать судеб за раз в душу не влезут и Юфранор, помимо Бартимея – своего друга, и Ноуши – своей… своего друга, смог впустить ещё Клементину со своим мёртвым сыном Каспером и Черноока. Остальные были тоже ничего, но без надрыва, без трагедии – оттого не такими интересными, оставаясь между тем такими же значимыми!