К пеплу, к праху, к крови

Она приподнялась на траве, опрокинула его на спину и ещё раз поцеловала, будто скучала по нему и очень долго его ждала; или будет по нему скучать.

 

Юфранор завидел огни общины довольно далеко, она находилась как бы на надпойменной террасе, и чтобы увидеть её как раз и нужно было обойти холм. Река Чёрная текла на некотором отдалении от общины, она здесь не имела уже такой бурлящей силы как в горах. Юфранору было непонятно почему она называлась Чёрной, – она была кристально чистой и прозрачной, но у каждого названия есть своя история происхождения, и поскольку он немного нервничал, – там его ждут два Эттина и какие‑то чижи, – решил спросить у Ноуши, может она знает, почему:

– Сам скоро узнаешь, – мастер расскажет… – потом немного помолчав, – Дуибх значит «чёрный». Названия древние, даже Барти не помнит, как они появились, – она улыбнулась, – заинтригован?

– Нет, я теперь ещё больше боюсь!

– Нет‑нет, не вздумай бояться! Возьми мою руку!

Он взял, затем остановился и потянул её к себе и в который раз поцеловал. Она слегка дрожала, – «наверно замёрзла».

– Зачем ты отдала мне плед? Накинь, ты вся дрожишь!

– Да, давай.

Он снова достал из дорожной сумки плед, накрыл её с головой, сделав платочек: – Так и иди! – Она улыбнулась с трудом, была уж слишком чем‑то обеспокоена. Они были уже близко, и Юфранор уже слышал жизнь: голоса и смех, даже вроде бы музыку. Потом, подошли ещё ближе, и он принялся вглядываться между деревьями в поисках – знамо дело, кого – и наконец, когда свет факелов и жаровен коснулся его, он их увидел!

 

Когда представляешь себе что‑то, чего ни разу в жизни не видел, наделяешь это неадекватными формами и размерами и, как правило, те аспекты, в которых нафантазируешь больше всего, в реальности ничем не выделяются, и наоборот, то, о чём даже и не думал, ошарашивает и сбивает с ног. Так вышло и в этот раз: Юфранор представлял себе великана размером с башню, что он возвышается над кронами деревьев и таскает ствол сосны как дубину, что он не может связать двух слов и бросается на всё живое с намерением убить. На деле же великан оказался немногим выше, чем косая сажень (от носка выставленной в сторону ноги до кончиков пальцев противоположной вытянутой руки), что и правда гораздо выше, чем обычный человек, но до крон он всё‑таки далеко не дотягивал. Великан ничего не таскал в руках, ни на кого не бросался, а просто сидел в окружении людей. Он не мямлил бессвязно на диком наречии, но на привычном наречии очень даже возбуждëнно кричал, поэтому Юфранор уже забыл, как представлял его себе и просто смотрел. Великан казался почти квадратным, – это, конечно, преувеличение, но у него были такие длинные руки и широкие и мощные плечи, что когда он начинал жестикулировать, а жестикулировал он как продавец овощей на рыночной площади, – создавалось именно квадратное впечатление. Великан был одет! Странно такому удивляться, но он был не просто обмотан тряпкой, – на нём были холщовые штаны с поясом, которые он постоянно поправлял – у него не было талии и штаны плохо держались. К штанам ему очень подходила его шитая по размеру серая, не побывавшая в белилах жилетка и его башмаки из лоскутов разного цвета кожи; башмаки были огромные, но выглядели так аккуратно, словно их тачал сапожник, – они держали форму, закруглённые носки по‑щегольски задирались и на них даже были металлические застёжки по бокам. Но самое важное, и этого Юфранор даже представить себе не мог, – великан был двухголовый! «Не потому ли Ноуша сказала, что Эттинов в общине двое?» Хоть они и сидели на одном великане, обе головы независимо друг от друга участвовали в общем разговоре с другими жителями и все они вместе сидели у огромной жаровни.

– Нет! – Одна голова мотала отказом и басила. – Он существует, я видел!

– ХА‑ХА‑ХА! – Другая при поддержке толпы задирала первую, тоже басом. – Видел он!

– Не смейся болван! Давишь из себя смех, смотри не лопни!

Сутолока, перебранка и смех.

– Ну всё хватит, – раздался чей‑то строгий мужской голос, и остальные замолкли, – если вы его не видели, это не значит, что его нет. Эттинов тоже мало кто видел.

– ДА! – Прокричала первая голова срывающимся от обиды голосом, – он есть, Праоскюн существует! А то что ты там был Самсон и смеёшься надо мной, вообще нечестно!

– А ты, если бы не Остраница, разрыдался уже! Научись понимать, когда над тобой шутят! – уже спокойным тоном, если это описание вообще уместно, закончила другая голова.

 

Юфранор был в восторге от их голосов, глубоких и уникальных, от их манеры речи и от их существования и бытия, факта наличия в этом мире! Он отпустил руку Ноуши, ступил в область лагеря – эти домики на деревьях и под ними, развешанные тут и там верёвки с бельём и сушёными травами и грибами, глиняные горшки на шестах плетней, а за плетнями всякие животные – куры, свиньи, козы. Копны сена под навесом. Праздные люди, в том числе дети и подростки ходят, гуляют, разговаривают в свете жаровен, великан сидит на лобном месте и ведёт беседу… а на некотором отдалении, левее от лагеря, врощенное в лес, отданное лесу, стоит нечто похожее на склеп, а ещё чуть дальше влево открытая бойня с запёкшейся кровью и крюками. Это место тоже было как бы частью общины, но сакральной, оно отделялось от другой отсутствием огня в жаровнях и факелах и разделялось словно пополам дырой в земле диаметром в два человеческих роста. Это не просто дыра, то был колодец. Он был обложен камнем, от него веяло холодом, и он чернел даже на фоне ночи. Энтузиазм Юфранора споткнулся об этот колодец, и только он начал соображать, что уже пора начинать бояться, как в этот момент пришлось начинать считать тёмные фигуры тут и там проявляющиеся из леса.

 

Он инстинктивно заслонил собой Ноушу, она должна была быть сзади, потянулся за вострым своим кинжалом на пояснице, которым он чёрт возьми знал как пользоваться, но ухватившись за пустоту, через секунду почувствовал трепетный жар, который, хлынув от сердца, стал выплёскиваться где‑то у горла. Он не поверил: «нет‑нет, не может быть!» Он подставил ладони, а там полилась по рукам его уже молодость, а ведь так была она ещё свежа у него и пахла дыханием и радостью, а на вкус уже стала солёной. Его вырвало кислым, он на секунду пришёл в себя, сжал кулаки, махнул с разворота куда‑то мимо цели, затем потерялся, заблудился в огнях, споткнулся, упал на задницу, так унизительно, но подниматься уже не надо. Он хотел на все остатки сил своих выругаться на эту БЛЯДЬ, но получился только хриплый свист и наступило наконец бессилие – нет, не от раны бессилие, куда ей до такого рыцаря, – бессилие от обиды, они ведь окружили его и смотрят, – дайте ему его нож, посмотрим, как оно ещё обернётся! Но нет, бахвальство тоже закончилось и мало уже, что осталось и перебирать уже нет времени, скорее! последнее, пожалуйста, последнее… последнее на что хватило ему жизни – это подумать: «как же мне жаль себя».

 

VIII