Королева Аттолии

Если шлюзы останутся закрытыми, воды Арактуса рано или поздно переполнят водохранилище и затопят столицу Эддиса. Для Аттолии потеря годового урожая была приемлемой платой за смерть вора, однако его казнь была самым простым из вариантов и лучшим исходом, на который рассчитывала Эддис. Королева не видела причин идти навстречу надеждам соседней правительницы и не имела желания удовлетворять их.

– Приведите его сюда, – велела она, и стражники покорно подтащили Эвгенидеса к подножию трона. Аттолия подалась вперед и всмотрелась в него. Он судорожно вздохнул, но не колеблясь встретил ее взгляд. Не дрогнул, даже когда она взяла его за подбородок. – Я поторопилась, – молвила она. Затем, глядя на Эвгенидеса, но обращаясь к стражникам, добавила: – Отведите его обратно в камеру. Пусть ждет. – И медленно произнесла: – Мне надо еще немного подумать. И потом я решу, что с тобой делать.

Эвгенидес смотрел безо всякого выражения. А когда его уводили, обернулся и бросил на нее взгляд через плечо. Интересно, догадывается ли он, какое наказание его ждет. Пусть эддисиец сколько хочет болтает об оскорблении богов, подумала Аттолия, откинувшись на спинку трона. Это не ее боги, и она не обязана их почитать.

– Жаль, что я отказалась от выкупа, – вздохнула она.

– Думаю, сумма была не слишком значительная? – отозвался медиец из‑за ее плеча.

– Для вашего императора – не слишком, – подтвердила Аттолия. – Но здесь, на побережье Срединного моря, мы не так богаты, и я могла бы найти этим деньгам достойное применение.

– Тогда примите их в дар от моего императора, – предложил медиец. Аттолия на это и надеялась.

– Шутите? – спросила она медийца.

– Ничуть, – ответил он. – Ничто не доставит моему господину императору большего удовольствия, чем оказать помощь такой очаровательной властительнице.

Он изысканно поклонился, и Аттолия ответила довольной улыбкой.

 

Глава Третья

 

Эвгенидес стоял в камере, прижавшись плечами к сырой стене. Попробовал прислониться к камням затылком – спереди стало еще больнее, поэтому он опустил голову на грудь. Спать уже не хотелось. Он представил себе, как дедушка ждет его у ворот загробного мира. Стыдно будет признаться, что последние отпущенные часы он бесславно проспал. Эта напускная беззаботность придется старику не по вкусу.

В карманах сохранились все инструменты его ремесла, однако сейчас от них мало толку. До дверного замка не добраться, Эвгенидес уже проверил.

Он отстранился от стены и, шатаясь, побрел вдоль нее. Голова кружилась, и он вел правой рукой по стене, чувствуя под пальцами холодные камни. На ладони зияла ссадина. Боль в ней отвлекала от более сильной боли в голове и от бесчисленных рваных ран, оставленных собачьими зубами.

Он кружил по камере. Будь в ней окно – перепилил бы решетку. Свет проникал только сквозь крошечное отверстие в двери. Не было ни шатающихся камней, ни возникших как по волшебству туннелей, а дверь оставалась надежно запертой.

Он неслышно воззвал к богу воров, но даже не знал, о чем попросить. О быстрой смерти? Молить о чудесном бегстве из Аттолии – это, пожалуй, слишком. В конце концов он взмолился о помощи, любой помощи, и пусть бог сам решит, какая будет нужнее.

 

* * *

 

В щель под дверью просунули лоток с едой. Эвгенидес доковылял до двери, выглянул в зарешеченное окошко. Снаружи стоял тюремщик.

– Слыхал, она хотела тебя повесить, но передумала, – сказал тюремщик. – Не беспокойся, приятель, к лучшему она не передумывает. – Он расхохотался и шарахнул дубинкой по прутьям решетки. Эвгенидес еле успел отдернуть пальцы. – Подкрепись. Может, в последний раз, – посоветовал тюремщик и ушел.

Эвгенидес сел, выпил водянистую похлебку, оставил у миски черствый кусок хлеба. Еда ему не понравилась, но при всей своей слабости он ждал ее с нетерпением, какого, должно быть, не знали другие узники королевской тюрьмы. Встать уже не хватило сил. Он не мог ни прислонить голову к стене, ни опустить ее на согнутые колени. В конце концов нехотя лег, кое‑как пристроив голову на согнутые руки, и вокруг опять сомкнулась тьма. И пусть дедушка сколько угодно поливает его презрением.

Тюремщик вернулся не скоро. Эвгенидес все еще спал.

– Гляди веселей! – крикнул тюремщик в окошко. – Она решила, что с тобой делать.

Пока он отпирал дверь, Эвгенидес с трудом поднялся на ноги. Встретил стражников стоя, хоть и пошатываясь.

Они подхватили его под руки и повели по длинным подземным коридорам. Подошли к каморке, где воняло кровью. Он почувствовал этот запах еще снаружи и замешкался в дверях, но его втолкнули. Он судорожно вздохнул и переступил через порог. В круглом очаге, окруженном невысокой стенкой, пылал огонь. Вокруг были железные инструменты с длинными рукоятками, похожие на кузнечные, но они не висели на стене, а лежали концами в огонь, нагреваясь. Огонь чадил, стоял невыносимый жар.

В стороне громоздилась большая деревянная рама, оплетенная веревками и шкивами; на крючьях вдоль стен висели приспособления, которых не хотелось видеть. А посреди комнаты, боком к огню, покрытое пылью, словно долго‑предолго хранилось в дальнем углу, стояло кресло с очень длинными подлокотниками и ременными петлями.

Возле кресла, в парадном зеленом платье цвета шафрановых листьев, ждала королева Аттолии. Вокруг ворота платье было украшено цветочной вышивкой: белые лепестки на зеленом фоне и изящные листья на тон темнее, чем платье.

Вор остановился в дверях. Перевел взгляд с королевы на кресло. Недоумевал он всего мгновение. Снова посмотрел на нее, потом воззвал к богу воров: «Боже мой, нет! Не надо!» – и кинулся прочь. Стражники поймали его. Он обвис у них на руках, потом снова встал на ноги и ладонью врезал стражнику под нос. Стражник упал как подкошенный, но на этом ударе иссякли все силы вора. Он схватился за дверные косяки, но ему отогнули пальцы один за другим и брыкающегося приволокли к креслу.