Крылья нетопыря. Часть II. Трон из костей
Мальчишка разминался от кончиков пальцев на руках, потом выше – кисть, локоть, плечи. Кистям уделялось особое внимание, поскольку именно на них ложилась основная нагрузка при работе с любым длинномерным оружием, будь то меч или кистень. Даже если это деревянное оружие. Добронрав уже понимал, что завтра на уроке Епифана ему вряд ли удастся удержать тонкое писало.
Дальше разминалась шея, грудные мышцы, тазовые и ноги.
– Сегодня тренируем силу удара на балде, – заявил Ратибор.
Балдой назывался кожаный мешок с песком, который висел под козырьком старого амбара, что отец Добронрава выделил для воинских упражнений. Мешок крепился только сверху, поэтому по мере того, как по нему наносились удары, начинал раскачиваться из стороны в сторону с каждым разом всё сильнее. В конце концов, его движение становилось настолько размашистым, что, когда меч сталкивался с балдой, клинок отскакивал. Вместе с Добронравом.
Но это действительно походило на послабление, потому как Ратибор мог объявить вместо балды поединок. Ощущения при столкновении с тренировочным мечом наставника были примерно такими же, как и с мешком, – тупая вибрация, отсушающая всю руку до плеча, – так ещё и удары сыпались со всех направлений.
– Какой меч брать? – спросил мальчишка.
– Полуторник.
– Спасибо! – Это тоже было своего рода послабление. Полутораручный меч при желании можно было держать как одной, так и двумя руками, что экономило силы. Одноручный приходилось держать только в одной. А если она уставала, то перекладывать в другую, что помогало совсем ненадолго. Двуручник одной рукой удержать уже не получалось вовсе. Даже несмотря на то что деревянный бастард был значительно легче своего боевого аналога, из‑за его длины при столкновении с балдой меч вылетал из рук, если держать его в одном кулаке. Да и если двумя – обычно тоже.
Короче, биться с балдой полуторником Добронраву было удобнее всего.
Взяв меч обратным хватом – клинком к низу, мальчишка потащился к снаряду.
Из кухонь высыпала ребятня черни. Мальчишки и девчонки лет по двенадцать, как и Добронрав. С заливистым смехом они принялись охаживать друг друга мокрыми полотенцами и дружески обзываться.
Добронрав стоял перед балдой и с обидой смотрел на них. Деревянный клинок лежал в руке вдоль предплечья.
Из окна кухни высунулась челядинка. Она была вся красная и потная. Волосы торчали в разные стороны из‑под засаленного цветастого платка. Баба пригрозила ребятне кулаком и отправила воды натаскать. Те двинули к колодцам всей толпой, всё ещё смеясь и сражаясь на ходу.
Добронрав вздохнул и от души врезал балде по диагонали.
Следивший за ним Ратибор грустно покачал головой.
* * *
В горнице было душно. Царили пряные запахи приправ, жаркого и пива. Пиво лилось рекой. Рекой же лились тосты, здравицы и славления. Славили, конечно же, главного виновника торжества – Велюру Богумиловича, собственноручно завалившего на сегодняшней охоте могучего тура.
Велюра и сам здорово смахивал на быка. На толстой широкой шее сидела крупная голова с красным носом картошкой и бородой лопатой. Крепкими, похожими на волосатые сосиски пальцами он разрывал мясо и молодецки бросал в рот. Тут же подхватывал большую пузатую кружку, сделанную на манер бочки, и выливал в глотку сразу половину. Потом он выкрикивал что‑нибудь навроде: «Всё равно в земле лежать, дай за титьку подержать!» – и хватал жену жирными руками. Та безропотно сносила, ожидая, когда муж успокоится или отвлечётся на что‑то другое.
Столы стояли покоем[1]. Между ними дудели в жалейки с сопилками и били в барабаны личные скоморохи Велюры. Сам Велюра был лихоборским боярином, да не из последних. Он ходил в славные сражения, ещё когда Владимир – нынешний князь Лихобора – от мамкиной титьки оторваться не мог. Ратными подвигами и лихостью Велюрка Твердолобый заслужил наследственный титул и всё своё немалое состояние. А Твердолобым его окрестили потому, что по молодости Велюра любил врубаться с двумя секирами в стену щитов. Он цеплял одним топором за один щит, другим за другой и рвал их в стороны. А после тотчас же бил головой в нос кому‑нибудь из щитников. Бил много и часто, пока однажды не получил копьё с той стороны. Выжил, какое‑то время, наученный горьким опытом, одёргивал себя и берёгся. А потом махнул рукой и заработал головой с ещё большим азартом.
После четвёртого тяжёлого ранения, когда через полгода он наконец‑таки смог ходить не под себя, Велюра Твердолобый понял, что пора остепениться. Так он сошёл на мирную землю и стал Велюрой Богумиловичем – богатым и уважаемым боярином Лихобора.
– Что, малой, гордишься?
Добронрав согнулся под тяжестью мясистой пятерни, которая легла ему на плечо. Посмотрел наверх. Мужик был смутно знаком, но ни имени, ни того, кто он вообще такой, Добронрав не вспомнил. И на всякий случай кивнул.
Мужик сел рядом. Поёрзал, удобнее устраивая задницу на лавке, а потом стукнул по столу здоровенной кружкой, каку самого Велюры.
– Да, таким папкой можно гордиться.
Добронрав понял, что опять надо кивнуть, и кивнул. Хотя на самом деле он совершенно не понимал: чем тут можно гордиться? Жрать в три горла, пить, как не в себя, и прилюдно выказывать неуважение к своей женщине? Или с толпой дружков загонять единственное животное, которое в панике отстало от своих? Может, когда‑то отец Добронрава и был великим воином, но сейчас всё его величие ушло в величину языка.
– Эх, братец, батяня у тебя, да…
– Да… – согласился Добронрав не то с уважением, не то с грустью.
– Не робей! – мужик огрел парня по спине, чем вышиб из него дух. – Ты тоже таким будешь! Даже ещё круче. Ей‑ей! – и, запрокинув голову, вылил остатки пива прямо в глотку. Громко рыгнув, мужик подмигнул парню.
Добронрав выдавил улыбку. А по спине пробежали мурашки.
– Да вот же он! Вон‑вон! – воскликнул хозяин терема. Добронрав вдруг понял, что отец тычет пальцем в его сторону, и тотчас захотелось щучкой уйти под стол. Несколько голов быстро повернулись в его сторону. А боярин продолжал: – Мой сын. Старший. У Ратибора учится.
Мужики, что сидели вокруг Велюры, уважительно закивали. У Добронрава запылали уши.
– Добронрав, мальчик мой! Встань, пожалуйста, и подойди к своему старику!
Ловя на себе взгляды, мальчишка поплёлся к отцу.
– Вот он какой, мой богатырь, – отец с гордостью положил ладонь сыну на плечо, совсем как тот мужик до этого. – Ратибор его гоняет, как не гоняли даже меня! – Мужики снова уважительно загудели. – Двоих твоих заломает с лёгкостью.
– Ой ли! – воскликнул тот, что сидел справа от отца. – Ты, Твердолобый, ври, да не завирайся. Пацан, сразу видно, хват! Но чтоб моих заломать, да ещё двоих! Воробьи стреляные, лиха повидали.
[1] Буквой «П».
