Крылья нетопыря. Часть II. Трон из костей

– Вообще‑то девка дело говорит. Не взыщи, Вел, как‑то мы и впрямь не вовремя, – он выразительно посмотрел на Амвросия. Глаза у боярина полезли на лоб от того, что даже не поздоровался со столь значительной особой. Архиепископ надулся от важности и сложил ладони на объёмистом животе. – И ты не гневайся, отче! – Радвило ударил себя в грудь пятернёй и низко поклонился. Потом перекрестился на‑косую. – Сам видишь, какие дела творятся.

Архиепископ снова проворчал себе под нос что‑то про ересь.

– Присаживайся, Радвило Первакович! – хлопотала между тем Любима. Она проворно выскочила из‑за стола и усадила боярина на своё место. – И вы, почтенные государи! Отведайте, чем Господь миловал. Не побрезгуйте!

Гости принялись рассаживаться.

Ни шатко ни валко застолье потекло своим чередом. Стало шумно. Архиепископа уже никто не стеснялся: бояре наперебой матерились и похвалялись боевыми заслугами. Молодой послушник травил скабрезные истории. Девки смущались, но хохотали от души. Братья воспользовались неразберихой и куда‑то смылись. Мама снисходительно глядела на отца, который стоял перед ней и воинственно размахивал костью, изображая свой знаменитый бой при Сушенских лугах.

Кто‑то скликал скоморохов. Загудели жалейки.

Амвросий что‑то ворчал про бесовство.

Вино лилось рекой, одно за другим опустевшие блюда сменялись полными.

И только тогда, когда началось обыденное веселье, которое весьма часто случалось в тереме Велюры Твердолобого, Добронрав понял, что он по‑прежнему сидит, уставившись в столешницу, и буравит взглядом скатерть. Мышцы одеревенели от долгого напряжения.

 

* * *

 

Добронрав стоял у открытого окна и жадно вдыхал ночную прохладу. Опочивальня утопала во мраке, и только над ложем тускло светилась лучина.

Открылась дверь. На пол лёг узкий треугольник света. Он пополз всё дальше – к окну, по пути расширяясь, а потом вдруг резко свернулся и исчез. Дверь тихонько хлопнула. Кто‑то на цыпочках подошёл к лежанке и сел. Во всяком случае, так показалось бояричу.

– Это ведь был ты? – раздался шёпот Любимы. – Тот человек, которого якобы похитила сирин или алконост.

Добронрав несколько раз задумчиво кивнул.

– Как догадалась?

– Да видел бы ты себя. Удивляюсь, как и прочие не дотумкали?

– И что теперь? Отцу расскажешь?

– Вот ещё! – фыркнула Любима. – Да ты, братец, у нас дурачина…

– И простофиля, – вздохнул Добронрав. – Это ж надо было – орать на весь Лихобор. Увидел город с высоты птичьего полёта и завопил от счастья, как младенец. Дундук! – выпалил парень и в сердцах ударил ладонью по подоконнику.

Он привалился спиной к прогретым за день брёвнам внешней стены и медленно сполз на пол. Там он сел, обхватив колени руками, и запрокинул голову, уперевшись затылком в стену. Вздохнул.

За окном стрекотали кузнечики и где‑то очень далеко, на самом пороге слышимости квакали лягушки. Жужжали комары.

– Хочешь сказать… – медленно произнесла сестра и осеклась, немного помолчала. Она нервно облизнула пересохшие губы, но Добронрав не мог этого видеть. Как и того, каким ужасом горят её глаза. Он видел только часть белёной ночной сорочки на плече, что едва‑едва освещалась лучиной. – Хочешь сказать, что ты летал добровольно?

– Вроде того.

– То есть я поняла, что тебя никто не похищал. Ты же всё‑таки здесь. Но я думала, мне показалось…

– Что со мной стряслось что‑то скверное.

– Да.

– Что меня куда‑нибудь таскали, дабы вынудить совершить нечто ужасное.

– Угу.

– А то и вообще, может, это уже не я, а подкидыш. А настоящий Добронрав сейчас где‑нибудь в дубовой роще. Или вовсе гниёт в болоте.

– Именно!

– Спасибо за беспокойство, сестра, – боярич против воли заулыбался. – И что родителям не выболтала – тоже.

– Но как это случилось?!

Добронрав долго думал, прежде чем пересказать ей в общих чертах историю его полёта над Лихобором. Любима обычно умела слушать, но сейчас она постоянно перебивала и забрасывала вопросами. Кое‑как, с грехом пополам парень рассказал ей многое, умолчав при этом ещё больше.

Любима узнала, как и почему он появился в заповедной роще первый раз. Как Молиба вывела брата из леса, чем фактически спасла ему жизнь. Когда дело дошло до полёта, Добронрав не вытерпел. От одних воспоминаний у него закипела кровь, боярич соскочил и принялся кружить по ложнице. Активно жестикулируя, он пытался лучше передать свои ощущения от полёта, от той красоты, что открылась ему в тот миг.

Не упомянул он разве что о том, как долго они общаются с сирин.

Когда рассказ закончился, Добронрав упал на полати рядом с сестрой и взял её за руки.

– Представляешь? – выпалил он. – Спасибо, что остановила Радвилку с его синяками. Надеюсь, назавтра они про всё забудут.

– Надеюсь, – эхом отозвалась Любима. – Добронрав, пообещай мне, что не будешь больше к ней ходить.

Отрок выпустил её ладони и встал.

– О чём ты говоришь?

– Она – нечисть, Добронрав. А ты – боярский сын. Вы разного поля ягоды, и ваши встречи ни к чему хорошему не приведут.

Губы парня дрогнули, но – спасибо мраку – Любима этого не видела. Ему захотелось многое на это ей ответить. Например, что, так уж вышло, сирин по имени Молиба оказалась единственной душой в Горнем, кто не избегает его общества или не хвастает им, как породистым кобелём. Что она единственная, кто не завидует Добронраву из‑за того, что мать проводит больше времени с ним. Кто не смеётся над ним за его учёность. Но Добронрав вздохнул и ничего не сказал.

Любима продолжала:

– Она погубит тебя, Добронрав. Помяни моё слово. И если ты не совсем дурак, то ты больше и близко у сириновых дубрав не появишься. Я ничего не скажу родителям о своём сегодняшнем наблюдении. А ты не пойдёшь больше к ней. Иначе…

Любима с сожалением развела руки в стороны, изображая смирение и покорность судьбе. Добронрав не видел этого жеста, но каким‑то неизведанным чувством ощутил, что сделала сестра.

– Подумай об этом, братец.