Крылья нетопыря. Часть II. Трон из костей

– Ну, ты же слышал, что сказал господин Инош, – Азарь по‑прежнему не сводил с учителя глаз. И взгляд этот, казалось, видел старого философа насквозь. – Слухи о сиринах весьма преувеличены. Кстати, а почему я узнаю, что в труппе есть сирин, только сейчас?

Лугин надулся и ничего не ответил.

Тем временем вернулся зазывала с почерневшим от копоти глиняным горшком. Перелил туда часть похлёбки, накидал в узелок хлеба с луком и торжественно вручил это всё Азарю. Кажется, Лежан всё делал исключительно торжественно и с большой помпой. Профессиональное – не иначе. Потом зазывала принялся объяснять, как кормить вещую птицу, но Азарь его перебил:

– Да‑да, знаю!

Ересиарх встал. В последнее время от него никто не ждал такой прыти. Чуть качнувшись в сторону, калека тем не менее устоял. Он практически вырвал у зазывалы из рук снедь и пошёл к фургону.

– Стой, болезный! – со смехом окликнул его Лежан. – Туда! – зазывала указал в противоположную сторону, и Азарь развернулся на пятках. – Во как проняло бедолагу! – довольно оскалился Лежан.

Лугин сжал кулаки. Старый философ очень внимательно следил за тем, как Азарь подходит к фургону с вещей птицей. Как ученик всё вернее замедляет шаги, точно ему приходится продираться сквозь невидимые путы.

Фургон был самый маленький из всего поезда. Вместо обычной накидки, натянутой на железные дуги, на телегу было поставлено что‑то коническое, отдалённо напоминающее шатёр.

Руки стали ватными, ног Азарь уже давно не чуял. С каждым шагом он всё сильнее сжимал узелок и горшок, чтоб ненароком не обронить. Он шёл, а фургончик с сирином, казалось, становился всё дальше. А потом он вдруг сам собой оказался прямо перед носом.

Азарь отогнул полог шатра. Сначала поставил на телегу еду, потом влез сам. Внутри было ещё более душно, чем на улице. Царил мягкий полумрак. В середине в кованом прорезном стакане теплился масляный фонарь. Пол телеги был выстлан старыми, поеденными молью коврами и забросан подушками. Всюду валялись перья.

Азарь подобрал еду и успел сделать шаг, прежде чем увидеть её.

Сирин подняла изумрудные глаза и часто задышала. При этом её пушистые ресницы затрепетали, как это обычно бывает, когда пытаешься сдержать слёзы.

– Молиба? – сказал Азарь и не узнал своего голоса.

– Добронрав!

Она разрыдалась. Он всё‑таки выронил горшок с узелком.

 

Добронрав

 

– Добронрав!

Он вздрогнул, но не смог сказать ни слова.

– Добронрав!

Во рту всё пересохло. Ладони стали влажными. Он вдруг почувствовал, что вот‑вот упадёт в обморок.

– Добронрав, чёрт бы тебя подрал!

Наконец он нашёл в себе силы и посмотрел на господина учителя.

– Ты что, спать тут вздумал? – дьяк, которого отец нанял, чтобы обучить сына грамоте, стоял весь красный от злости и гневно сжимал гусиное перо.

Мальчишка втянул голову в худые острые плечи.

– Епифан Радомилович, простите меня! Я вчера умаялся на ратоборстве, всю ночь ноги судорогой тянуло, не спал вовсе. Простите, Епифан Радомилович, я не нарочно!

Дьяк побледнел.

– Судороги – это сиречь от крови застоявшейся! – он воздел палец вверх. Добронрав похолодел – он уже понял, куда клонит наставник. – Во время упражнений мышцы забиваются кровью, отчего неправильный ток её. Отсюда и судороги. Но есть одно вельми могучее средство от забившейся крови. Пожалуйте, милостивый государь, на правку.

Дьяк любезно указал на лавку вдоль стены.

Добронрав сглотнул. На лбу выступил пот. Мальчишка медленно встал и на негнущихся ногах дошёл до скамьи. Развязал пояс, потом завязки на портах и с голой задницей растянулся во весь рост. Зажмурился.

Дьяк подошёл к бочке, где в солевом растворе вымачивались тонкие гибкие пруты. Вынув, он стряхнул излишнюю влагу и подошёл к мальчишке. Тот закусил кулак.

– Десять ударов для начала. Считай. Вслух.

Розги свистнули.

– Раз!

Свист.

– Два! Три!

На шестой раз мальчишка выгнулся в спине и упал. Лёжа на полу, он заскулил и свернулся клубком.

– Не считается. Ты не сказал. Лезь назад, и продолжим.

Глубоко дыша, Добронрав собрал последнюю волю в кулак и влез на лавку.

– Шесть! Семь! Восемь!

Дьяк бил размашисто, с оттягом. После каждого удара мальчишка извивался ужом, но из последних сил держался, чтобы не упасть и чётко выговаривать слова.

– Девять! А‑а‑а! Десять!

Дьяк бросил розги обратно в воду. Утёр рукавом трудовую испарину. И вернувшись за стол, сказал как ни в чём не бывало:

– Продолжим. Поторопись, пожалуйста, у меня ещё дел вдосталь. Не сидеть же мне весь день с таким неучем, как ты.

Добронрав натянул портки и, не завязывая, дотащился до своего стола. Сел. Перед ним лежало две стопки: одна с берестой, другая с пергаментом. Рядом стояла чернильница, из которой торчало четыре пера. На концах они были заточены по‑разному, чтобы рука привыкала к разным способам письма. Сегодня они повторяли саньтарский алфавит.

– Итак, – сложив руки на столе перед собой, чинно заговорил дьяк, – империя Саньтар в те годы достигла своего наивысшего расцвета и занимала весь Мырьский континент. Она была столь велика, что имела аж две столицы. Представляешь! – Епифан Радомилович постепенно входил в раж. Он всё активнее жестикулировал. На щеках вновь проступил румянец, только теперь от удовольствия. – Северную и южную. Южная столица находилась там, где теперь Мыс Теи и Анея. Город назывался Поконь. И ничего общего с конями тут нет. Принято считать, что город назывался так благодаря тому, что в южной столице находился самый большой на континенте храм жрецов‑молчальников. Они хранили своё молчание в честь великого божества саньтарцев – кое, безусловно, являлось ложным божеством – по имени Эзеот. Эзеот почитался по всей империи. Саньтарцы считали его старшим сыном верховного божества…