Лэанкаре. Еще одна типичная история о попаданке
А потом сквозь пелену белого шума стали прорываться осколки воспоминаний. Керн не пил вчера ничего спиртного, да и вообще ничего, кроме воды. И не ел дня уже, наверное, четыре, а может и больше, кто знает, сколько он провалялся без сознания. Что‑то, определенно, пошло не так. Может быть, в тот момент, когда он открыл колодки и попытался сбежать. Или ещё раньше, когда решил, что сможет попасть из Таллинора в Гульрам без попутчиков, и покинул купеческий обоз, с которым отправился в путь, при этом прихватив кое‑что из товаров. Или задолго до того, когда, прикончив двух стражников, бежал из Таллинорской крепости с такими же преступниками, как он сам. Или когда угодил в эту самую крепость за воровство. И так он перебирал событие за событием, отматывая время назад, пока не добрался до момента собственного рождения, который тоже счел неудачным.
В обратном порядке всё это выглядело несколько путано, на самом же деле история вышла простая. В большой крестьянской семье народился мальчишка, не похожий на остальных, за что бывал бит отцом неоднократно. А когда к четырнадцати годам он от злости превратился в какую‑то невидаль лохматую, то и вовсе стало понятно, что нагуляла его родительница где‑то на стороне. После такого домой обратно ходу не было. Керн сбежал и по случаю подвернулся баронскому егерю, которому оборотничество оказалось не в новинку.
Пять лет прожил он при дворе, повзрослел, подучился малость, а потом прознали, какой он породы, и пришлось с той хорошей жизнью тоже расстаться. Подался в разбойники – не понравилось. Чего уж хорошего зад морозить, вшей кормить, да урчание голодного брюха слушать. То ли дело в городе, там если и кошель не срежешь, то какая‑нибудь вдовушка или шлюха сердобольная непременно приютит и накормит. Только оплошал Керн и там. На мелочи попался, палками на площади побили бы да отпустили, так нет, сбежать они с дружками надумали.
Побег тот кончился кровью и в Таллиноре больше оставаться не было никакой возможности. Да ладно, вроде бы. Других городов по миру хватает. Но вот надо же было такому случиться, что по дороге в Гульрам, попался Керну на глаза кошель с самоцветами, что один из купцов вёз. Это ж с такими‑то деньгами не просто в новый город можно перебраться, а сразу чуть ли не правителем там стать. Стянул он этот кошель и сбежал, только не утерпел до Гульрама и загулял на постоялом дворе по дороге. Нагнали его купцы, долг вернуть захотели, а взять‑то уже и нечего, только руки‑ноги свои и остались. Вот их торговец и решил продать в уплату долга. Так оказался Керн в колодках. Опять сбежал. Опять попался. И вот теперь всё в тех же колодках, не дающих ощупать разбитую башку, валялся на полу клетки и малодушно надеялся сдохнуть поскорее.
III. Квантовая запутанность восприятия
Кровавая муть медленно отступала, выпуская из своих цепких лапок сознание жертвы. Мир начал обретать звучание, пробиваясь в уши чередой скрипов, свистов, странного говора и чьих‑то (возможно, даже моих) стонов. Потом начала проступать фактура вместе с осязанием неструганных досок подушечками пальцев и щекой и другими частями тела. Потом в нос пробрались запахи, требуя обратить на себя внимание и выбивая слезы. Сложное амбре не очень‑то мытых тел, лошадей, дерева, смолы и походной кухни. И лишь после того забрезжил свет сквозь со скрипом открываемые веки.
Ну, здравствуй, новый мир, мать твою!
Злость бьет по нервам, и я чувствую, как схожу с ума, поддаваясь беснующейся ярости внутри. И тут же в ответ чья‑то воля сжимает вокруг меня клетку, впивающуюся острыми жилами в мое тело, заставляя корчиться от боли и рычать в бессильной ярости, царапая дощатый пол острыми когтями. Из груди рвется лишь беспомощный рык и стон, смешанный с болью. Я в бессильной злобе бью по полу, отчего доски натужно заскрипели, но выдержали.
А в моей голове медленно всплывали картинки недавних событий… И вот тут уже накрывает по настоящему, и рык сменяется на вой. Хочется разодрать в кровь новое тело, чтобы вырвать себя из этой задницы, которая хоть и отличалась красотой, но была не моей! Мать моя женщина… Что же за дерьмо собачье?! И я вою, как сумасшедшая, только из груди рвется не мой голос, а тот, отвратительно прекрасный, низковатый женский голос, которого у меня никогда не было.
Как и этих отвратительных крыльев и прочего демонического, что мне досталось в этом месте и… мире?
– Что за сраное дерьмо! – крик вырывается из груди, ломая последние замки самоконтроля, раскалывая волю в лоскуты, и рычание сменяется плачем. Обжигающе‑соленые слезы катятся вниз по щекам, а в груди пылает пожар из смешанных боли, отчаяния и непонимания того, что со мной происходит. И один за другим удары сотрясают пол моего нового пристанища, которое я даже не хочу разглядывать. – Что за…
Дальше следует длинная и пространная матершиная сентенция.
Но она разрушена чьим‑то вмешательством. Чьей‑то чужой мыслью, вдруг прозвучавшей в голове. «Сдохнуть поскорее».
– Я не сдохну!!! – я со всей силой кричу в ответ.
IV. Исторические встречи среди прутьев и боли
Рядом послышалась незнакомая речь. Вернее, слова были незнакомы, а эмоции – очень даже. В первый раз Керн проснулся в клетке точно с такими же. И даже орал так же. И его тоже никто не понимал. Ох, как же давно это было, лет десять назад, наверное… Нет, больше. Глупо вышло, попался охотникам в облике зверя. Но в итоге всё обернулось хорошо.
Меланхоличные поиски воды на ощупь прервал такой внушительный подзатыльник, что у оборотня чуть голова не оторвалась. Мгновенно передумав помирать, он подхватился с места и отскочил к решётке, попутно перевернув искомую миску с водой.
Удивительно, но кроме него и рогатой девки, тоже закованной на совесть, в клетке никого не было. Стало быть, ударить его никто не мог, но в башке‑то до сих пор звенело. Керн приблизительно понял, что только что произошло, проворно отполз в угол и со всей дури замолотил пяткой по решётке.
– Э! Вы чего там, очумели совсем? – хрипло крикнул он, пытаясь привлечь хоть чьё‑то внимание. – Она ж магичит!
Вокруг был лес, по‑летнему жаркий, душный и влажный. Повозки стояли кру́гом в тени, прямо между ровными голыми стволами деревьев, поднимающимися на непомерную высоту, где их кроны смыкались в сплошную зелёную кровлю. В нескольких шагах слева сквозь неё пробивались солнечные лучи. Должно быть, в той стороне была дорога. По другую же сторону горел костёр, завтракали купцы и несколько охранников. Керн знал их в лицо и кое‑кого даже помнил по именам, но сейчас они не обращали на него внимания.
– Эй, Акрам! – оборотень не собирался так просто сдаваться. – Это бешеный ифрит меня прикончит и за вас возьмётся. Сделай же что‑нибудь!
На языке вертелось: «Выпустите меня отсюда». Но Керн смолчал об этом, а то подумают ещё, что хитрит, договорился с этой девицей и сбежать надумал. Не докажешь ведь потом, что ифритка в самом деле взбесилась.
Почему‑то он сразу и безоговорочно причислил это существо к злобным духам огня. Скверная стихия, не способная ничего создавать, только рушить. И если это чудище не лишили возможности колдовать, то она и в клетке, и связанная опасна. Спалит тут всё и всех к демоновой матери, а сама целёхонькой останется. Золотые глаза рогатой, казалось, смотрели прямо в душу.
