Меч Тамерлана. Книга вторая. Мы в дальней разлуке

– Ну вот и ладно, сговорились, – говорил Джембаз, ударяя по рукам с атаманом. – К осени в Москву и Петроград поедем, хлопцы твои хоть столичную жизнь увидят, нагуляются, пока в армию не призвали, а то ведь война, сам понимаешь.

– На все воля Господа! – степенно отвечал станичник.

Так цирковая труппа Джембаза пополнилась наездниками взамен башкир, которые не пожелали отрываться далеко от дома и после тура по Поволжью остались близ родных мест. И это позволило еще более расширить ее репертуар.

 

* * *

 

Закончилась первая часть гастролей, во время которой цирк‑шапито Джембаза проехал по градам и весям Кубани и Дона. После представлений в Юзовке, краю суровых шахтеров и сталеваров, их шапито дало несколько выступлений в Мариуполе, городе, основанном Екатериной II для понтийских греков, где у Джембаза оказалась масса далеких и близких родичей и просто хороших знакомых. Их угощали, да угощали так, что, в конце концов, Николая стало мутить от кислого греческого вина и пахнущей йодом морской рыбы. И здесь Николай впервые увидал море. Оно было теплое и ласковое, мелкое и кишащее рыбой. Море, по правде сказать, не произвело на него особого впечатления. Волжский уроженец явно отдавал предпочтение могучему водному потоку, неспешно, но неотвратимо катившему к морю свои волны. Не бескрайние морские просторы, но широкие просторы великой реки привлекали и манили его натуру.

Больно уязвило Колино самолюбие осознание того факта, что сила его не беспредельна и что на силу всегда может найтись еще большая сила. Амбалы, мариупольские портовые грузчики, дали форменный бой на цирковой арене Джембазовым атлетам. Первые поединки с местными силачами Николай с товарищами проиграли позорно, вчистую. Пришлось отложить ежевечерние многочисленные возлияния и чревоугодия на ужинах у бесконечных Джембазовых родственников и готовиться к выступлению всерьез. Помогли казаки, с которыми Николай здорово сдружился, обогатив борьбу парня приемами казацких ухваток [8]. Только ценой невероятного напряжения профессиональные борцы смогли превозмочь местных любителей‑самородков с городской пристани. Среди мариупольских амбалов особо выделялся один, чрезвычайно мелкий ростом, коренастый грузчик, которого сдвинуть с места были не способны даже такие гиганты, как Джон. Николаю лишь с четвертой попытки удалось бросить коротышку на арену. Джембаз был в полном восторге от коренастого коротышки и немедленно предложил место в труппе. А Николай, напротив, был уязвлен, хотя он не хотел признаваться себе, что им двигала заурядная ревность к тому факту, что Джембаз нашел нового любимчика. Но, решив высказать это хозяину труппы, он получил резкую отповедь.

– Плохо же ты меня знаешь, Николай, а то должен был уяснить – для меня любимчиков нет! Интересы дела для меня – прежде всего! Если человек полезен для труппы – он будет выступать! – Джембаз говорил так зло и возбужденно, что кончики его усов осуждающе и возмущенно топорщились в такт его словам. – В тебе сейчас говорит обида и ревность. Но тебе‑то, Коля, как раз грех жаловаться. У меня на тебя большие планы! Я ведь хочу сделать из тебя универсала, настоящего циркового артиста. Ты уже выступаешь как атлет и борец, а на выходе акробатический номер и джигитовка. Будут и другие номера, дай срок. К тому же не забывай, что мы, подпольщики, связаны иным служеньем, и это – главное. А ты мелочные счеты затеял.

Парню стало стыдно, он не смог не признать правоту старшего товарища по партии, в которую он накануне вступил.

После гостеприимного Мариуполя с негостеприимным приемом их кочевой табор свернул на запад. Далее их путь лежал в Новороссию и на Украину. Здесь дыхание войны стало ощущаться значительно сильнее. Все чаще и чаще им приходилось сходить с дороги, уступая место маршевым батальонам, а то и целым строевым частям, двигающимся в направлении фронта. Среди публики стало много раненых и выздоравливающих солдат. Их много в этот год заполнило южнорусские местечки. Угрюмые и ожесточенные, они мрачно спускали свое жалованье в местных шинках, ибо, несмотря на «сухой закон», богатый на самогоноварение местный край предоставлял большое количество бурячихи, горилки и всевозможных наливок. На цирковых представлениях фронтовые громко смеялись от любых, даже самого низкого пошиба, шуток и нередко отпускали скабрезные шуточки в адрес циркачек. На одного, особо приставучего к Лизе, типа Николай набросился с кулаками.

Солдатик, получив зуботычину, неожиданно заскулил:

– Сладил, что, сладил? Бугай здоровый! Отъелись на харчах тыловые крысы. А ты пробовал в окопах с водой сидеть и жрать гнилой хлеб? А ты знаешь, как гибнут от германского снаряда твои товарищи, в то время как наши пушки молчат? Я, почитай, за год войны первый раз бабу увидел, ну малость допустил лишку. Так изглодался же! А через неделю опять в энтот ад проклятущий идтить. Все! Наотдыхался!

Ну что с такого возьмешь? Рука сама отпустила ворот солдатской рубахи.

Ситуация на фронте и в самом деле складывалась аховая. Еще в начале мая немецкий генерал Макензен двинул свои войска на русские позиции в Галиции. Против двадцати двух русских батарей со ста пятью орудиями он сосредоточил чудовищную артиллерийскую мощь из ста тридцати четырех батарей, в которых было шестьсот тридцать четыре ствола, включая тяжелые гаубицы. Германец перешел в наступление, а немецкая артиллерия обрушила на русских лавину огня. И когда русский солдат погибал под немецким снарядом, русские пушки из‑за снарядного голода в большинстве своем молчали или отвечали редкими выстрелами. Солдаты были злы на офицеров и генералов, те вспоминали недобрым словом главнокомандование, правительство и Думу, думцы подозревали Царя. И все едва ли не в открытую говорили о предательстве. Этим не замедлили воспользоваться революционные и либеральные пропагандисты. Из частного случая нехватки боеприпасов делался общий вывод о гнилости самодержавия, неспособности правительства управлять страной. Слова падали на благодатную почву. Каждый солдат, мещанин или селянин, посетив цирк Джембаза, находил в своем кармане смятую прокламацию.

Все чаще и чаще большевики, с которыми встречался Николай, поговаривали, что пора переносить агитацию на фронт, в действующую армию, в солдатскую массу.

Для восстановления утраченного престижа власти не нашли ничего лучшего, как найти крайнего. «Козлы отпущения» не заставили себя ждать. Ими стали осужденный за шпионаж бедолажный полковник Мясоедов [9] и несостоявшийся «военный гений» великий князь Николай Николаевич. Арестовывали Мясоедова два генерала Генерального штаба – Бонч‑Бруевич и Лукирский, помешанные на шпиономании и германофобии. Впрочем, оба давно были активными деятелями тайного общества Братства Звезды, целенаправленно работающие на разрушение Российской империи и пытающиеся наладить активные контакты высших офицеров Генштаба с левым, радикальным крылом социал‑демократов. На должность Главковерха император Всероссийский не нашел ничего лучше, как назначить себя любимого. Видимо, лавры «военного гения» не давали спать спокойно и ему. Случилось это впервые после Петра Великого. До этого самодержцы предпочитали доверять ведение войн профессионалам и надеялись на умение и мастерство своих воевод. По поводу этого назначения, впрочем, среди россиян ходили разные мнения. Наиболее верноподданнические и наиболее недальновидные слои потирали от удовольствия руки:

– Ужо царь придеть – порядок наведеть и крамолу изведеть! Энтот‑то заставит енералов по струнке ходить.

Большинство, однако, недоверчиво хмыкало:

– Ну, теперича гвардейский полковник генералами накомандуется! А уж немка‑императрица уж точно развернется. Германский Генштаб отныне не только своими войсками командовать будет, но и супротивника.