Меч Тамерлана. Книга вторая. Мы в дальней разлуке

– Но Меч‑то реален, как и алмаз в его гарде, почему бы и остальным не быть, – возразил Николай.

– Все может быть…

– Ты мне позволишь утром зарисовать герб? – Николай еще с училищных времен знал, что моторика памяти – самый надежный способ запоминания.

– Я вообще думал оставить книгу тебе.

– Зачем она мне на войне? Рисунка будет достаточно.

Наутро, перед отбытием, Николай наскоро перерисовал герб себе в блокнот.

 

 

В дальнейшем этот рисунок вместе с записной книжкой прошел с парнем всю войну и послевоенное лихолетье, но никогда ничего из изображенных на рисунке артефактов не появлялось на Колином пути.

 

* * *

 

Тема без новых открытий и знаний сама собой исчерпалась, но не был окончен разговор. Николай узнал у инженера в ту ночь далеко не все, что хотел.

– Казимир?

– Ну? – Инженер широко зевнул и попытался устроиться поудобнее на своем лежаке.

– Как Глаша с Кириллом? Вы что‑нибудь знаете о них?

– Живы и здоровы, низко кланяются тебе. Они сейчас в Шуе. Кирилл выучился на слесаря, устроился на ткацкую фабрику наладчиком. Глаша окончила курсы медсестер, сейчас работает в госпитале сестрой милосердия. Да, ведь и Кирилла весной должны призвать, так что вместе литовскую грязь сапогами месить будете. Они славные ребята, оба подпольщики, революционеры. Отчаянные головы, надо сказать. Видел бы, как Глафира листовки распространяет – раненым под подушку кладет.

«Ну и здорово, – подумал Николай, – что хоть у них все в порядке».

– Хочешь, адрес дам, письмо напишешь.

– Конечно! – горячо воскликнул юноша.

Такого подарка он и не ожидал.

– На, держи! – Колоссовский протянул ему скомканный листок. – И помни о военной цензуре. Крамольные мысли бумаге доверять не стоит.

Далее их разговор протекал неспешно. Вспоминали общих знакомых, делились впечатлениями. Инженер поведал, что в губернском городе С. еще в прошедшем году удалось‑таки пустить первую трамвайную ветку, что для Николая, живо интересующегося всеми техническими новинками, стало приятной новостью. Доктор Белавин стал невыносимым резонером, убежденным, что только проигрыш в войне и приход немцев наведет в этой стране хоть какое‑то подобие порядка. Он отчаянно ругал всех: и царя, и Думу, и генералов, и революционеров. На почве скептического отношения к действительности он в последнее время здорово сблизился с Клавдией Игоревной и частенько захаживал к ней, ибо ругать и одновременно рефлектировать вдвоем оказалось значительно приятнее, чем в одиночку. Яблоков по‑прежнему директорствует в реальном, в экспедиции минувшим летом опять ничего не нашел, утверждает, что «не там искали». Списался с учеными мужами из Москвы и на лето опять собрался в поля, но куда, не сообщает, а ходит, напустив таинственности. И вообще, ведет себя крайне загадочно, как будто хочет рассказать, но не смеет какую‑то тайну.

Постепенно беседа затихала. Инженер, утомленный напряженным днем, начинал засыпать, когда вопрос Николая, который он ждал весь вечер, все‑таки застал его врасплох.

– Казимир, а почему ты, рассказывая про всех знакомых, ни словом не обмолвился о моей семье? Что‑нибудь случилось?

Колоссовский вздохнул, пошевелился на своем лежаке и как‑бы нехотя пробормотал:

– Трудно отвечать, Коля. Я ждал этого вопроса и боялся. Но ты парень взрослый, поймешь. Плохо, все плохо. Алексея же с началом войны в армию призвали. Летом минувшего года в разгар немецкого наступления он пропал без вести. Сгинул где‑то в пинских болотах.

У Николая перехватило дыхание и стало трудно дышать. Еще одна смерть! Казалось, что с началом войны к ним можно было бы привыкнуть, но одно дело, когда тысячами гибнут хоть и соотечественники, но чужие люди, совсем иное – смерть близкого и родного человека.

– Может, плен? – едва теплилась робкая надежда.

– Все может быть. Среди раненых и погибших не числится, это кого собрать успели…