Меч Тамерлана. Книга вторая. Мы в дальней разлуке

Поплакать бы, а не плачется, Только и остается молча скорбеть. Алексей был Коле по‑настоящему близок, в отличие от нелюдимого и угрюмого старшего брата Ивана, которому уже давно за сорок. Николай вспомнил племянников‑близняток, Мишутку и Андрейку, светловолосых озорников, с которыми он любил играть в их детские игры, и свою невестку Катерину, милую сердечную женщину, с которой он всегда по‑доброму ладил. Да что это за проклятье такое, что вокруг него всегда образуется пустота? Уходят самые близкие и дорогие люди!

– А что с Катериной и детьми? – глухо спросил он. – А кузня как же?

Колоссовский опять вздохнул, понимая, что происходит у Николая в душе, да чем он мог помочь?

– Кузня хиреть стала уже с тех пор, когда вы с Кириллом драпака дали, а война ее окончательно добила. Перед уходом на фронт Алексей сам загасил в горне огонь и, прощаясь, в последний раз ударил по наковальне. Катерину с детьми отвез в Васильевку, к Георгию Никитовичу. Там сейчас все семейство и обитает. Пока не бедствуют. Да что кузня, Николай! Знал бы ты, какие дела в тылу творятся. Поставщики миллионные барыши получают, а с промышленностью полный раздрай. Не одна кузня стоит, парализованы целые отрасли, крестьяне сеять не хотят, все равно отберут, площадь посевов уменьшается. Если в ближайшие год‑два ничего не произойдет, наступит полный развал. С такими правителями не то что войну выиграть – Россию не сохранить.

 

Глава 9

Товарищ Арсений

 

 

Ты должен быть гордым, как знамя,

Ты должен быть острым, как меч:

Как Данте, подземное пламя

Должно тебе щеки обжечь.

 

Валерий Брюсов

 

Огромная империя пропадала, и, казалось, уже не было сил удержать ее. Шестнадцатый год оказался годом несбывшихся надежд и упущенных возможностей. В то время как немцы и французы с англичанами устилали своими косточками поля под Верденом и на Сомме [11], обескровленная и изможденная прошлогодним отступлением русская армия получила столь необходимую передышку. Едва обучив и вооружив поставленных под ружье мужиков, к лету она вновь перешла в атаку. И вновь русский солдат карабкался на карпатские кручи, вновь шел вперед сквозь полесские леса, вытаскивая свои сапоги из чавкающей жижи мазурских болот. Когда истомленное русское войско одолело врага в Галиции и русский солдат опять поставил свой сапог на горы Карпатские, сил дальше идти уже не было. Взяли Луцк, но не одолели Львова. А под Барановичами и вовсе не смогли перемочь немца, потеряв при этом восемьдесят тысяч мужиков. Благоприятный момент закончить войну одним ударом был упущен.

Опять потянулись вглубь России санитарные эшелоны с ранеными и длинные колонны пленных. Хозяйство России было надорвано военными расходами, в стране нарастали хаос и анархия. Император Николай ощущал, что подле него образуется глухая стена между подданными и его персоной. Депутаты неистовствовали и требовали ответственного правительства, придворные плели интриги и заговоры, генералы с иронией пересмеивались у него за спиной. Он кожей чувствовал пустоту вокруг него. Он остался один!

 

* * *

 

В воскресный день января тысяча девятьсот семнадцатого года земский статистик города Минска Михаил Александрович Михайлов [12] на службу в комитет Западного фронта Всероссийского земского союза не пошел. Верный своей многолетней практике, он тщательно сделал утреннюю гимнастику, помассировал поврежденный казаками при аресте мениск, после утреннего чаепития уселся в свое любимое кресло и, предвкушая несколько приятых часов, взял в руки присланные по его просьбе материалы о действиях фельдмаршала Ласси [13] по завоеванию Крыма. Хоть он не был кадровым военным, однако, военное дело любил, а военная история и вовсе была его страстью. Пусть подпольная работа отнимает много времени и сил, Михайлов взял за правило хоть час в день, да посвящать изучению военной премудрости. Он много читал по военной истории, а затем сам проигрывал в уме все замечательные битвы и целые компании.

Только Михаил Александрович углубился в жизнеописание знаменитого петровского полководца, как в дверь постучали. В дверь вошел молодцеватый, крепко сложенный драгунский корнет с двумя Георгиевскими крестами на груди. Едва пробивающиеся усы на красном от мороза лице были подернуты инеем. Потопав сапогами и стряхнув снег с бекеши, юноша снял папаху и произнес слова пароля:

– Здравствуйте, мне сестра подсказала, что по этому адресу дают уроки французского.

– Вы ошиблись, здесь преподают только немецкий, уроки французского – в соседнем доме, – условленным образом ответил Михайлов.

– Ну, здравствуйте, товарищ Арсений, – совершенно с другой интонацией, как своего, вторично поприветствовал военный. – А меня кличут товарищ Неваляшка.

– Как же, как же, мы с вами заочно давно знакомы, – радостно поприветствовал своего партийного товарища товарищ Арсений. – Ваша деятельность на фронте достойна всяческих похвал. Какими судьбами к нам, в тыл?

– Проездом, из кавалерийской школы прапорщиков. Получил новое назначение на фронт.

– Вот что, товарищ, раздевайтесь и проходите, так просто я вас не отпущу. Будем чай пить, а за чаем и поговорим. Дела, брат, такие пошли, что за час и не обговоришь.

Уже значительно позже, отогревшись и размякнув, корнет рассказывал внимательно слушавшему товарищу Арсению о настроениях в солдатской массе и среди юнкеров школы прапорщиков.

– Ваши выводы, корнет? – поинтересовался товарищ Арсений, пряча в свою русую бороду улыбку.

– Царизм упустил свой шанс выиграть войну в прошлом году, когда все силы немцев были на Западе.

– Вот именно! Надо уметь так бездарно управлять страной и командовать войсками. Брусилова Западный фронт не поддержал и позволил немцам подтянуть резервы и купировать результаты блистательной операции! – поддержал юношу товарищ Арсений. – А теперь воевать никто не хочет, все только и говорят о революции. Лишь остатки сознательности удерживают армию от того, чтобы эта вооруженная четырехмиллионная армия не бросила фронт и не рванула в свои деревеньки делить землицу. Здесь, в Минске, расплодилось огромное количество запасных частей, выздоравливающих солдат, не желающих идти на фронт. Все они уже не бойцы: деморализованы и разложены. В случае краха самодержавия эта огромная масса может устроить здесь такие беспорядки, что мало не покажется. А людей нет! Поэтому считаю, что нечего тебе на фронте делать. Оставайся здесь. Будешь мне помогать формировать революционные отряды из солдат и рабочих.

– А как же фронт, долг? Я не хочу становиться дезертиром. Трусом я не был и никогда не буду.