Меч Тамерлана. Книга вторая. Мы в дальней разлуке

Юноша видел, как посматривают на гимнастку молодые казаки, ловил искоса брошенные на девушку ревнивые взгляды станичных девиц и с неудовольствием отмечал, что сей факт ему положительно не по нраву. Тогда Николай решительно встал и, не оглядываясь на веселое празднество, побрел прочь по берегу реки. Он облюбовал высокую кручу над Доном и устроился на самой ее вершине. Николай просто сидел и глядел на медленно несущий к морю свои воды Дон и вспоминал, как некогда они с Наталкой так же сидели у реки и любовались непрерывно и величаво текущим водным потоком. Только было это под иными небесами, и река звалась по‑иному – Волгой.

– Что не весел, друг? – произнес голос рядом с парнем.

Коля повернул голову и обнаружил рядом с собой чернокожего Джона. Ничего не ответил, лишь вздохнул. А голос Джона между тем продолжил:

– Вот смотрю на тебя, удивляюсь! Молодой парень, ему бы самый раз скакать да за девками ухлестывать. А он примороженный какой‑то, ей‑ей словно старик.

– Ты же знаешь причину моей кручины, – укоризненно ответил Николай.

Вместо ответа, Джон снял с головы картуз и достал из‑под подкладки потрепанный фотографический снимок, молча протянул его Николаю. С фотографии на него смотрела молодая очаровательная негритянка в клетчатом платье. Юноша повертел снимок в руках и с немым вопросом вернул назад Джону.

– Жена… была… – с трудом сказал чернокожий гигант.

Было видно, что воспоминания даются ему с большим трудом.

– А что с ней случилось? – осмелился поинтересоваться юноша.

– Ты знаешь, что такое суд Линча?

– Примерно, в общих чертах.

– В моей стране нас называют «ниггеры», и мы не имеем никаких прав, все принадлежит белым. В их руках наши права, наша жизнь и… наши женщины. Кэт работала в одном из лучших публичных домов Нью‑Орлеана. А я был молодой начинающий боксер. Мне поклонялись, мною восторгались!

По глупости думал, что если есть успех и есть слава, то мне все можно. Мы с Кэти любили друг друга. Я мечтал завести семью, хотел, чтобы Кэт перестала заниматься своим постыдным ремеслом. Когда мы поженились, она пошла к хозяину и сказала, что больше не будет заниматься проституцией. Этот жирный боров поднял крик, потребовал уплаты долга, стал бить мою Кэти. Она отбивалась как могла, расцарапала его лицо. А когда сбежалась вся округа, ее хозяин заявил, что черная женщина посмела поднять руку на белого человека. Суд Линча – это когда нет суда, это расправа. Мою жену повесили прямо там, на брусе под потолком. А я… я когда узнал… я подкараулил этого борова и собственными руками, – Джон простер перед собой две здоровенные руки ладонями вверх, – вот этими руками задушил его. – Джон уткнул свое лицо в ладони и замолчал, заново переживая свое горе.

– А дальше что было? – через некоторое время осмелился задать вопрос Николка.

Джон отнял ладони от лица, устремил свой взгляд вдаль, словно вспоминая то, что спрятал глубоко‑глубоко в своей душе. Затем повернулся к юноше:

– А дальше… дальше пришлось бежать на север страны, там, в северных штатах, проще затеряться. В Нью‑Йорке случай свел меня с Джембазом, который в эмиграции содержал небольшой цирк. Выступал у него в цирке, а в революцию, в шестом году, приехал в Россию, страну, где никто не обращает внимания на чистоту крови и цвет кожи. Теперь это моя вторая родина. Знаешь, Коля, я после смерти моей Кэти жить не хотел, один раз Джембаз меня прямо из петли вытащил. Но время залечивает душевные раны. Постепенно ко мне вернулась способность смотреть на мир открытыми глазами, без ненависти и боли. Надо жить, Коля, надо бороться!

Юноша вздохнул, понимая правоту и житейскую мудрость чернокожего атлета. А тот продолжал:

– Я вижу ее глаза. Она тебя любит, Коля!

После этих слов Джон поднялся, по‑дружески похлопал юношу по плечу и побрел прочь. Николай еще посидел немного, потом тряхнул своими бронзовыми кудрями, поднялся и зашагал в ту сторону, где наяривала гармошка. Он решительно вошел в круг, где парни с девками лихо отплясывали кадриль, нашел Лизу, развернул ее к себе и поцеловал. Девушка сначала удивленно, потом робко, а в конце концов пылко ответила на поцелуй, словно давно ждала этого момента. Хоть такое открытое проявление чувств было непривычно для станичных нравов, оно было встречено одобрительным гулом и сдержанными девичьими смешками: в праздник все можно! А может, просто цирковые для станичников были людьми иного сорта, которым в силу их актерской профессии было дозволено более обычного. Лиза сама взяла за руку Николая и повела вдоль берега реки на соседний луг. С той ночи они стали любовниками.

 

* * *

 

На следующее утро Джембаз уединился с наказным атаманом и другими старейшинами. Мимо чайной, где они о чем‑то оживленно гутарили, все чаще и чаще, как бы невзначай, проходили молодые казаки. Однако вскоре половой и одновременно сынок хозяина чайной умчался с поручениями в несколько куреней, в которых подрастали молодые казаки, коим еще не пришел срок призыва на службу. Вскоре несколько казачков на лошадях съехались к широкому майдану, заменявшему казакам манеж, где проходили занятия по вольтижировке.

– Ну‑ка, сынки, – обратился к станичникам атаман, – покажите энтим цирковым, шо казаки тоже не лыком шиты, тоже кой‑чо умеють.

Казаки, все как на подбор кровь с молоком, показали свое мастерство удалого казацкого наездничества. Получилось впечатляюще.

– Пойдет! – скупо оценил их умения хозяин цирка. – Наездникам и коням, конечно, подучиться малость надо будет. По круглой арене это вам не на манеже строй держать и не в чистом поле.

Джембаз не спеша раскурил трубку, сделал несколько затяжек и выпустил кольца дыма. Потом показал трубкой на троих самых молодых и статных хлопцев:

– Вот эти. Ачетвертым пойдет к ним мой. – И он так же, как и ранее на казаков, ткнул трубкой в Николая.

Дружный хохот был ответом Джембазу.

– Нешто мужик‑лапотник с конем сладить? Нешто супротив силы казачьей справится? – утирая выступившие от смеха слезы, говаривал старый казак. – Мои мальцы сызмальства на коне. И отцы, и деды их. А мужик што? Только что пахать на лошадях‑то.

Кровь ударила в лицо Николаю. Он подошел к одному из отобранных казаков, взял под уздцы его коня:

– Ну‑ка, дай попробую.

– Попробуй! Сдюжь! – снисходительно ответил казак и осклабился.

Николай лихо вскочил на коня и постарался повторить продемонстрированное казаками. У себя в Васильевке он слыл одним из лучших наездников, да и дед их с Наталкой натаскал изрядно. У него почти все получилось, хоть и не было в его движениях той легкости и естественности, что присутствовала в каждом казаке, которые словно родились в седле. Но даже и этого оказалось достаточно, чтобы в глазах станичных хлопцев появилось что‑то, похожее науважение.