Молот и крест. Крест и король. Король и император

– Не знаю. С мужчинами он крут, но это потому, что боится. Они более мужественны, чем он. Но как выказывают эту мужественность? Истязают слабых, наслаждаются их мучениями. Может быть, Бог послал Ивара в наказание за мужские грехи?

– Хочешь, чтобы я оставил тебя у него? – посуровел Шеф.

Годива отложила шип и медленно склонилась над ним. Он ощутил, как ее щека коснулась его голой груди, а руки скользнули по бокам. Он притянул ее к себе, и просторная рубаха соскользнула с плеча. Шеф поймал себя на том, что приковался взглядом к обнаженной груди с девственно розовым соском. Единственной женщиной, которую он видел до этого вот так близко и обнаженную, была потаскуха Труда – тучная, с землистым лицом и шершавой кожей.

Загрубевшие руки начали гладить кожу Годивы с несказанной нежностью. Если Шеф и помышлял об этом – а так бывало, и часто, когда он лежал в рыбацкой хижине или пустой кузнице, – то исключительно в грезах о будущем, когда они подыщут себе место для жилья, после того, как он заслужит ее и построит надежный дом. Но сейчас, на лесной поляне, в лучах солнца, без благословения священника и согласия родителей…

– Ты лучше, чем Ивар, Сигвард и все мужчины, каких я встречала, – всхлипнула Годива, уткнувшись в его плечо. – Знала, ты придешь за мной. Только боялась, что тебя убьют.

Он задрал на ней рубаху, и она легла на спину, подогнув ноги.

– Мы оба уже должны быть мертвы. Как хорошо быть живой, с тобой рядом…

– Мы не родня по крови, у нас разные отцы и матери…

Купаясь в солнечном свете, он вошел в нее. Из кустов за ними следили, не дыша от зависти.

 

* * *

 

Час спустя Шеф лежал на мягкой траве, на которую лились лучи теперь уже жаркого солнца, пробиваясь сквозь дубовые ветви. Он полностью расслабился, но не спал. А может, и спал, но на каком‑то смутном уровне бодрствовал и сознавал, что Годива потихоньку отошла. Он размышлял о будущем; о том, куда им податься. В болота, думал Шеф, вспоминая ночь, проведенную с королевским таном Эдричем. Он понимал, что солнце греет кожу, и чувствовал мягкую мураву под собой, но все это казалось далеким. Так уже бывало – в лагере викингов. Его сознание высвободилось из тенет сердца, покинуло тело и взмыло над поляной…

 

* * *

 

Ему был голос – суровый, грубый и властный.

«У сильных мужей отобрал ты деву», – молвил он.

Шеф знал, что находился где‑то еще. Он был в кузнице. Там все казалось знакомым: шипение горячих клещей, ручки которых он обернул влажной тряпкой; напряжение в спине и плечах, когда вынул из самого пламени докрасна раскаленный металл; трение кромки кожаного фартука о грудь; то, как он тряхнул головой, привычно уворачиваясь от полетевших в волосы искр. Но это была не родная кузница в Эмнете и не кузница Торвина в окружении гроздьев рябины. Шеф чувствовал вокруг себя бескрайнее пространство, какой‑то огромный открытый зал, настолько высокий, что не видать потолка – лишь массивные колонны, вознесшиеся в окутанную дымом даль.

Он взял тяжелый молот и обрушил на бесформенную массу, которая дышала огнем на наковальне. Что будет выковано, он не ведал. Но руки знали, ибо двигались будто по собственной воле: орудовали клещами, переворачивали болванку, ударяли с разных сторон. Это не наконечник копья и не головка топора, не лемех и не резак плуга. Изделие напоминало колесо, но с множеством острых, как у собаки, зубов.

Шеф завороженно смотрел, как обретает форму под его ударами эта вещь. В душе он знал, что занимался невозможным делом. Никто не в силах смастерить такое изделие, если заготовка извлечена прямо из горна. И все же он понимал, как можно этого добиться: надо выковать зубцы отдельно и после приладить к колесу. Вот только зачем это все? Ну, допустим, если насадить два колеса на оси так, чтобы одно вращалось стоя, а другое лежа над ним, то верхнее, лежачее, при вращении задевает зубцы стоячего и заставляет его вращаться…

Но какова задача? А ведь она есть. Это как‑то связано с огромной, в два человеческих роста, конструкцией, что высится у стены и тонет во мгле.

Когда все чувства прояснились, Шеф понял, что к нему обращены и другие силуэты – огромные, под стать помещению. Он видел их нечетко и не смел оторваться от дела, чтобы лишний раз глянуть вверх, но безошибочно угадал чужое присутствие. Они стояли друг подле друга и наблюдали за ним, даже как будто обсуждали его. Это были боги Торвина, боги Пути.

Ближе всех к нему находился кто‑то широкий и могучий, как многократно увеличенный Вига‑Бранд; под рубахой с коротким рукавом перекатывались чудовищные бицепсы. «Это, должно быть, Тор», – подумал Шеф. Выражение лица исполина было укоризненным, враждебным, слегка встревоженным. За ним маячил другой бог с пристальным взором и острыми чертами лица; засунув большие пальцы за серебряный пояс, он взирал на Шефа со своего рода сдержанным одобрением, как на выставленного на продажу коня – породистого скакуна, которого дурак‑владелец отдает по бросовой цене.

«Этот на моей стороне, – подумал Шеф. – Или считает, что я – на его».

Другие столпились за первыми двумя: самым высоким и стоявшим дальше всех был бог, опиравшийся на внушительное копье с треугольным наконечником.

Шеф осознал еще две вещи. Ему подрезали поджилки. Когда он передвигался по кузнице, ноги не слушались, и надо было перебирать руками, чтобы перейти с места на место. Высокие стулья, колоды и скамьи стояли вокруг на первый взгляд беспорядочно, однако в действительности, как он сообразил, служили ему опорами для перемещения. Он мог утвердиться на ногах и стоять, балансируя, как на ходулях, но мышцы бедер и голеней наотрез отказывались подчиняться. Выше колен распространялась тупая боль.

И за ним наблюдал кто‑то еще: не великан, а карлик, скрытый в тенях задымленного зала. Торвин! Нет, не Торвин – этот человек был меньше и тщедушнее, с проницательным выражением на вытянутом лице: то и другое подчеркивалось редевшими волосами, отведенными назад с высокого лба. Но одет он был, как Торвин, сплошь в белое, с гроздьями рябины на шее. И в выражении лица имел что‑то общее с мастером – задумчивость и пристальный интерес, но также осторожность и опаску. Этот маленький человек пытался говорить с Шефом.

– Кто ты, юноша? Странник из царства людей, угодивший во владения Вёлунда? Как ты попал сюда и по какому везению нашел Путь?

Шеф помотал головой, притворившись, что просто уворачивается от летящих в глаза искр. Он бросил колесо в ведро с водой и взялся за следующую заготовку. Три быстрых и легких удара, перевернуть, еще трижды стукнуть – и вот сияющий предмет плюхается в холодную воду, а на наковальне мгновенно возникает очередной. Шеф не понимал, что делает, но занятие наполняло его диким волнением, ввергало в неистовый раж, как узника, который знает о своем скором освобождении и не хочет выдать ликования перед тюремщиками.