Непримиримые разногласия

Вот почему я сначала и не поверила, что успела настолько поправиться, справедливо подозревая служанку в такой подлости, как ушивание вещей. С неё станется! Эта жестокая женщина могла и не такое придумать. Взять хотя бы колтуны в волосах. Как‑то раз она не настояла на том, чтобы заплести мне волосы на ночь, а я слишком устала, чтобы обратить на это внимание. Иначе такой фортель у неё бы не прошёл. Зарика, конечно, что‑то вяло лепетала о необходимости ночной причёски, но кто же эту гадюку слушал? Проснувшись после беспокойного сна, на протяжении ночи, постоянно путаясь и потихоньку вырывая длинные волосы, я обнаружила здоровенный колтун! С криками и слезами предпринимались попытки его распутать. Не тут то было! Пришлось обрезать роскошную шевелюру на целых тридцать сантиметров. Моя гордость до того памятного момента достигала до внутреннего сгиба колена. Теперь же еле‑еле прикрывала выдающуюся часть тела пониже поясницы. Как это было унизительно! Никто, кроме прислуги, родителей и, собственно меня, не знал о теперешней длине волос. Однако чувствовала я себя как самая последняя беднячка. Только у неимущих они могли быть настолько короткими.

Если взять, к примеру, мою вражину Зарику, так вот, у неё волосы опускались чуть ниже лопаток. Не иначе, таким изощрённым образом эта зараза пыталась меня унизить. Впрочем, несмотря ни на что, я с достоинством перенесла подлый удар, всего лишь месяц пропив успокоительное. На какое‑то время нервы стали крепки, как стальные прутья. Бесспорно, это был плюс, единственный, который я смогла вынести из данной ситуации. Разумеется, я ничего не забыла, заботливо занеся этот возмутительный случай в любимую тетрадь. Записи в ней велись с момента покупки. Дай бог памяти, года три, как я имела удовольствие быть счастливой обладательницей сего чуда. Уж не знаю, как они умудрились вложить в неё столько силы, что позволяла увеличивать и уменьшать толщину и размер. Была она безумно дорогой и редкой, так как божественным благословением были наделены только вранги.

Негласно считалось, что служители ордена далеки от жажды наживы и материальные ценности их не интересуют. Оставалось загадкой, как в таком случае столь уникальные предметы оказывались в лавках и продавались тайно из‑под полы и только проверенным покупателям. Полагаю, врангам ничто человеческое было не чуждо, поэтому время от времени контрабанда появлялась у продавцов, зарекомендовавших себя с положительной стороны. Ценные вещи было не принято выставлять напоказ, что могло бы скомпрометировать орден. Иначе, в случае неосмотрительного использования можно было получить тюремный срок или внушительный штраф, а в случае бедных слоёв населения – даже смертную казнь. Служители блюли честь и достоинство своих адептов. В связи с этим не особо церемонились с нарушителями негласного правила и старались жёстко пресечь всякие революционные мысли нет, нет и появляющиеся касательно нечистых на руку служителей.

Меня такие мелочи мало заботили, так как, являясь дочерью одного из самых богатых жителей страны, я могла себе позволить некоторые вольности, не беспокоясь о последствиях. Кроме того, какой‑то там штраф не имел для нашего благосостояния большого значения. Да и связи папеньки давали большой простор для уклонения от ответственности.

Записной тетрадью я пользовалась, когда оставалась одна в своей комнате. Заботливо уложив её на стол, и только убедившись в полном отсутствии прислуги. Даже дверь запирала, чтобы никто, не дай бог, не застал меня за очень увлекательным действом. Спустя три года тоненькая тетрадь превратилась в толстую увесистую книженцию, которую в руках тяжело было держать. Туда крайне скрупулёзно в течение этих лет заносились все важные события моей юной жизни. Отдельный, немалый по размерам раздел занимала рубрика „Обиды“, включающая в себя любимую колонку с перечнем имён, величаемую „Месть“. На память жаловаться не приходилось, однако, во избежание всяких непредвиденных случаев, я дотошно записывала все неприятные моменты, причинённые окружающими моей ранимой персоне. Кроме того, ни с чем несравнимое удовольствие доставляло продумывание планов по отмщению. Так, в „Обиды“ была внесена запись о возмутительной подлости Зарики, не настоявшей на заплетании волос на ночь. Это был самый вопиющий случай на моей памяти, занесённый со всеми подробностями в дневник. Вместе с тем существовали и другие, не менее обидные, но гораздо более мелкие пакости. Тетрадь помнила всё!

Матушка тем временем успела меня уложить и принять из рук присланной Зарикой служанки успокоительное средство и чашечку с водой. Вначале накапала двадцать пять капель, считая вслух, затем посмотрела на всё ещё капающие слёзы и добавила столько же. Действие сопровождалось недовольным покачиванием головы и сморщенным носом. Синхронно с маменькой сморщила нос и я. Запах у лекарства был просто с ног сшибающий, в прямом смысле этого слова. Похоже, я успела позабыть, насколько оно гадкое. Это касалось не только зловония, исходившего от разбавленного водой препарата. На вкус успокоительное было гораздо отвратительней, чем на запах. Теперь слёзы потекли из‑за испарений, исходящих от снадобья. У родительницы, впрочем, глаза тоже увлажнились от вонищи. Она махнула рукой прислуге, дабы та открыла окно для проветривания. Девушка с радостью метнулась исполнять приказ госпожи, так как и ей, в свою очередь, досталась порция восхитительного аромата.

– Пей, – матушка сунула мне в руки чашечку.

– Может, не нужно? – жалобно пролепетала я, с ужасом глядя на дурно пахнущую жидкость.

Поймала себя на мысли, что всё не так уж плохо. Возможно, с нервным расстройством я смогу справиться самостоятельно. Очень уж не хотелось принимать данное средство.

– Не спорь со мной, дитя, – сурово ответила мать, разом пресекая на корню любые попытки уклониться от безрадостной участи.

Когда родительница разговаривала в таком тоне, было бесполезно пререкаться. Опыт подсказывал: избежать печального удела не получиться, увильнуть или схитрить тоже. Что же, значит придётся всё‑таки пить. Я зажала нос, выдохнула и залпом выпила содержимое. Подышала немного ртом, чтобы хоть немного выветрились вкус и аромат. Если это и помогло, то ненамного. Непередаваемый привкус не мог исчезнуть от моих наивных ухищрений. С трудом подавив рвотный позыв, я закашлялась. Нестерпимо захотелось что‑то съесть или выпить, дабы перебить вкус лекарства. К сожалению, делать этого не советовало предписание, выданное к данному препарату. Якобы лекарственный эффект многократно снизится из‑за таких действий. Бессмысленно страдать желания не было. Раз уж всё равно пришлось выпить, придётся немного потерпеть. Благо, ждать осталось недолго. По практике в прошлом, а было её у меня немало благодаря Зарике, я помнила, что после принятия препарата безумно хочется спать. Даже не так – тебя просто вырубает в течение десяти минут после выпитого. Сопротивляться лекарственному действию средства в мои намерения не входило, поэтому, устроившись поудобней, я начала стремительно проваливаться в дремоту. Как пришёл врач – я слышала, рекомендации, которые он давал маменьке – нет.

 

Глава 3 Странные происшествия

Проснулась совершенно одна в пустой комнате. Окно было заботливо прикрыто. За ним ярко светило солнце. Это говорило о том, что сон мой был недолгим. Чувствовала я себя совершенно разбитой. К дурному самочувствию в психологическом плане добавилась невыносимая головная боль. К тому же ныл живот, не давая забыть о недавнем срыве, вспоминая который, я злилась на себя пуще прежнего. Правда, злость была какой‑то вяленькой. В обычном своём состоянии можно было что‑то разбить, швырнув об стену, наорать на прислугу или потопать ногами, в конце концов, чтобы хоть как‑то проявить эмоции. Сейчас же, благодаря успокоительному средству, не хотелось даже шевелиться, не говоря о том, чтобы устраивать истерики. Только одна мысль, пришедшая в голову, могла заставить меня пошевелиться.