Ничего cвятого

– … я не поверил, – Пабло сделал паузу. Темно‑коричневый интерьер зала вкупе с красноватым светом ламп создавал идеальную атмосферу для его речи. – Я просто не поверил, когда мне сообщили о рассаднике ереси внутри оплота защитников католической веры! Каждый, кто приходит сюда, делает это с одной‑единственной целью: защищать Церковь! Защищать веру! Защищать Папу! И что же я вижу? Поврежденные умы, сомневающиеся в одном из самых главных таинств Церкви? Как же вы будете защищать веру? Как же вы планируете исправлять умы тех, кто заблудился, когда сами не можете найти дорогу? – Еще одна пауза. В зале царила мертвая тишина. Наверное, даже в могиле и то больше звуков. – Первым моим желанием было попросту исключить каждого из неверных и набрать студентов заново. Шесть‑семь потерянных лет? Не страшно. Во всяком случае, куда менее критично, чем выпускать инквизиторов‑еретиков, вам не кажется? – Тишина. Несколько тысяч пар глаз, и в каждой из них плещется страх, порой перемежающийся с ужасом. Знакомое выражение. Подобное Пабло приходилось видеть очень часто – когда человек осознает, что через секунду его жизнь может необратимо измениться. – Тем не менее, изучив проблему чуть глубже, я решил дать каждому из вас шанс доказать членам совета непричастность к ереси. Совет, состоящий из профессоров Академии, местных клириков и пяти действующих инквизиторов, начнет заседание сегодня и окончит его с последним студентом. Свое решение совет огласит на всеобщем собрании, зачитав сначала имена тех, кому придется собрать вещи и покинуть Академию; затем тех, кому дадут шанс продолжить обучение, но начать его либо заново, либо с какого‑либо другого, более раннего курса, в зависимости от тяжести вины и занимаемого сейчас положения; и, наконец, тех, кто может беспрепятственно продолжать обучение дальше без каких‑либо санкций и испытательного срока. – Пабло замолчал, делая глоток воды из стакана, стоящего на кафедре.

– Касаемо сути вопроса. Никогда не думал, что мне придется произносить эти слова здесь, в центре подготовки будущих защитников веры. Евхаристия – источник и вершина всей христианской жизни. Все другие таинства, как и все виды церковного служения и апостольского труда, связаны с Евхаристией и устремлены к ней. Ибо она содержит в себе все духовное сокровище Церкви, то есть Самого Христа, – нашу Пасху. В самом сердце совершения Евхаристии находятся хлеб и вино, которые через слова Христа и призыв Духа Святого становятся Телом и Кровью Христа. Кроме того, после подавление различных так называемых реформаторских ересей Толедский Собор в 1557 году еще раз подтвердил это Таинство: «Поскольку Христос, наш Искупитель, сказал, что то, что Он предлагает в виде хлеба, есть воистину Его Тело, Церковь всегда хранила это убеждение, которое святой Собор вновь провозглашает: освящением хлеба и вина совершается изменение всего существа хлеба в существо Тела Христа, Господа нашего, и всего существа вина в существо Крови Его; это изменение Католическая Церковь справедливо и точно называет пресуществлением». Потому любая попытка превратить таинство Евхаристии в «просто знак», или «духовное присутствие Христа», или что еще, считается ересью. – Пабло сделал паузу, внимательно глядя на замерших в напряженных позах студентов.

– И напоследок хочу рассказать вам одну историю. Реальную историю, на которую я наткнулся в архивах Конгрегации чуть больше года назад. Когда протестанты пришли к власти в Женеве, они хотели полностью искоренить католичество – как на уровне восприятия вещей, так и на физическом уровне. Однажды они пришли в один из соборов, схватили священника и заперли его в домике, который был рядом с церковью. И зашли в собор, чтобы полностью уничтожить это, по их еретическим представлениям, языческое место. Они все ломали, крушили, выбивали витражи, выкидывали иконы, снесли статую Девы Марии, кресты… – в общем, обычный набор того, что протестанты сотворили с каждым из храмов, куда бы ни приходили. Так вот, священник сидел, запертый в домике, и видел, как уничтожают его церковь. И в какой‑то момент один из солдат схватил дарохранительницу и выбросил ее из окна. Она упала на землю, дверцы раскрылись, и освященные хостии, Тело Христово, рассыпались по земле. И все, что священник мог сделать, будучи запертым, – это стоять у окна и пожирать эти хостии взглядом, пребывая в созерцательной молитве. Он не мог больше делать ничего. Он стоял там и молился, пока Евхаристия лежала на земле! Тело Христово валялось на земле! – Пабло сделал паузу, поскольку по его щекам побежали слезы. Он не притворялся, не играл. Не нужно было – каждый раз, вспоминая эту историю, он не мог сдержать обуревавшие эмоции. Тело Христово на земле… Как тут не плакать?

– Когда опустилась ночь, священник увидел какую‑то тень, которая приближалась к домику. Она перемещалась от тени к тени, и, когда подошла ближе, священник ее узнал – это была двенадцатилетняя девочка из его прихода. Она тоже видела, что сделали протестантские солдаты. И она видела эту Евхаристию на земле. Девочка прокралась к Телу Христа на земле. Она наклонилась… – как ребенка, ее учили не трогать хостию руками, поэтому девочка встала на колени, уткнулась лицом в землю и подняла Евхаристию языком прямо с земли. Она распрямилась, осенила себя крестом – ее также научили, что ты можешь только одну Евхаристию для себя получить, – поднялась и тихо‑тихо ушла обратно. Священник знал, сколько точно там освященных хостий, сколько кусочков Тела Христова находилось в дарохранительнице. И ночь за ночью эта девочка приходила, опускалась на колени, получала Евхаристию прямо языком с земли, осеняла себя крестом и уходила. И так продолжалось до последней ночи. Священник знал, что осталась последняя хостия, потому надеялся, что девочке больше не придется рисковать своей жизнью, и молился за нее. Он видел, как она подходит все ближе и ближе, опускается на колени, берет Тело Христово с земли, осеняет себя крестом… Но, когда она встала, под ногами у нее хрустнула ветка… Два солдата, которые охраняли домик священника, увидели, что она делает, и в наказание забили эту двенадцатилетнюю девочку дубинками. Малышка умерла на месте от повреждений, не совместимых с жизнью. – В зале стояла гробовая тишина, хотя Пабло видел, как по щекам десятков, если не сотен, слушателей бегут слезы. Как и у него. Беззвучный плач от осознания бескорыстной детской любви и веры в Христа и в то же время понимания, насколько ты сам далек от подобной любви.

– Вот что для нас, христиан, значит Евхаристия. Вот то, во что мы верим, – Тело и Кровь Спасителя. Стоило ли раз за разом рисковать жизнью ради простого куска хлеба на земле? Не думаю. Стоит ли рисковать жизнью ради Тела и Крови? Однозначно, стоит. Сегодня мы, как та храбрая девочка, должны отдавать свои жизни ради Христа, во имя защиты веры и Церкви. Мы – инквизиторы. Мы те, кто ради Тела Христа, ради Крещения, ради Таинств, ради Церкви, ради самой спасительной веры должны не думая идти туда, где нас, вполне вероятно, ожидает смерть. А что же вижу я? Находясь в комфорте, в тепле, в безопасности, вы начинаете выдвигать различные теории, низводящие все таинство Евхаристии до уровня, где плевок не станет серьезным оскорблением. Плюнуть в сторону брошенного на землю кусочка хлеба? Некрасиво, но не преступление. Убирая же пресуществление, вы оставляете лишь банальный кусок хлеба. И если та девочка рисковала своей жизнью ради обычного хлеба, то она всего лишь идиотка. Подумайте об этом. – Пабло сошел с кафедры и направился в сторону подтрибунного помещения. Уже на полпути инквизитор вдруг остановился и вернулся обратно. – Девочку звали Изабель де Луэнго. Святой Престол уже начал процесс канонизации, и лично у меня нет никаких сомнений в итоговом результате. Очень скоро Изабель де Луэнго, отдавшая свою жизнь ради Тела Христова, пополнит список святых мучеников, чья нынешняя близость к Богу не вызывает сомнений. На этом все. Уверен, у каждого из вас теперь появился повод сильно задуматься над своей верой, сравнивая ее с верой Изабель.

 

Местонахождение – засекречено

Время – засекречено