Ничего cвятого

Пабло откинулся на спинку стула, пристальным взглядом изучая обвиняемую. Обычно преступники делятся на три категории: первые едва ли не теряют сознание при первом появлении инквизитора – с такими работать очень просто, у них в голове уже стоит картина пыток, костра и прочего, и инстинкт самозащиты подсказывает, как нужно себя вести; вторые, напротив, пытаются показать свою храбрость, презрение, стойкость и зачастую проявляют агрессию как способ самозащиты, на деле же прикрывая этим все тот же страх и трепет – с такими очень часто приходится перемещаться в комнату дознания и на практике применять устройства, имеющие свойства развязывать языки; третьи, наиболее хитрые, делают вид, что во всем хотят сотрудничать, ничего не скрывают и вообще самые добропорядочные граждане Империи из всех существующих – тут пятьдесят на пятьдесят, иногда дело ограничивается словесным допросом, иногда приходится прибегать к чуть более болезненным методам. Анжелина же не подходила ни под один из этих типажей. Не плескался в ее голубых глазах страх, не было в ее лице упертой решимости отпираться до конца, как и попытки вызвать к себе доверие или жалость…

Нет.

Тут что‑то другое…

Пабло нахмурил брови, встретившись с открытым взглядом обвиняемой. Что‑то в нем было такое… Что‑то ненормальное… Незнакомое… Неестественное для нынешней ситуации…

Уверенность?

Да, наверное.

Казалось, ее нисколько не беспокоит положение заключенной и предстоящий процесс. Вместе с тем Анжелина нисколько не походила на фанатичку, готовую сгореть на костре ради идеи. Нет. Такие, как она, на костер собираются в последнюю очередь…

И еще… Что это?

Насмешка!

Да! Во взгляде Анжелины читалась явственная насмешка, подкрепленная той самой уверенностью, точно она владела какой‑то информацией, дающей ей явное превосходство даже в таком, казалось бы, безнадежном положении.

Очень интересно.

«Что ж, ладно, – Пабло провел ладонью по волосам. – Придется поднапрячься. И не таких видали… Все равно каждый рано или поздно ломается. А те немногие, что продолжали упорствовать, отправлялись на прожарку. Причем на медленном огне. В любом случае финал у всех еретиков незавидный. Так что усмешка скоро пройдет. Как и уверенность».

– Тебе известен такой персонаж, как Иуда Искариот?

Молчание. Губы плотно сжаты, взгляд устремлен куда‑то поверх него.

Ладно.

– Иуда Искариот, – повторил Пабло, добавляя солидную порцию металла в голос, – это один из двенадцати апостолов. Ради чего он предал нашего Спасителя? – инквизитор презрительно скривил губы. – Ради четырехмесячной заработной платы? – Он подался вперед. – Интересно, а ради чего ты предала Христа?

Этот выпад не прошел мимо. Пабло с удовлетворением отметил, что Анжелина вздрогнула. И хотя уже через мгновение на ее губах заиграла все та же усмешка, глаза остались серьезными. Вопрос в точку, что называется. В болевую точку. Хорошо. Теперь осталось только развить первый успех.

– Ты родилась в католической семье, с детства вечером с родителями молилась Розарий, а по воскресеньям регулярно присутствовала на Святой мессе. В семь лет приступила к первому причастию, участвовала в волонтерских программах и помогала Ордену Францисканцев в помощи бедным. Далее к девятнадцати годам с отличием окончила Парижский университет по не стандартной для женского пола специализации «Теология». Какое‑то время ты занималась с молодежью и руководила процессом катехизации для иноверцев в приходе. К чему я говорю все это? – Пабло подался вперед, положив руки на стол и прямо смотря в глаза обвиняемой. – Ты прекрасно знаешь учение Церкви, знаешь ее роль в спасении душ, понимаешь, какое колоссальное значение имеют Таинства, – и тем не менее примкнула к еретикам, чьи действия губят как тела верных, так и их души! – Пабло ощутил, как его голос задрожал, и дело было совсем не в актерской игре. Его и правда охватила едва сдерживаемая ярость. Нет, ему определенно не понять: как, зная все спасительные истины, можно вот так взять и все растоптать? Даже у Иуды могло найтись оправдание – далеко не факт, что, предавая Спасителя, ученик понимал, кого именно предает. Скорее даже не знал. Анжелина же прекрасно знает. И все равно предает.

Так, ладно, спокойно.

Пабло скосил глаза в сторону зеркальной стены. За ним наблюдали, потому нужно держать себя в руках. Впрочем, это совсем не означало необходимость сдерживать эмоции.

– Помнишь, что говорит Толедский собор о вероотступниках? – Анжелина никак не отреагировала, лишь слегка вздохнула, точно подавала сигнал, как ее утомила беседа. Пабло улыбнулся и продолжил самым доброжелательным голосом: – Уверен, прекрасно помнишь. И все же я приведу тебе выдержку. Толедский Вселенский собор провозгласил следующее: «…те же, кто имел понимание об истине католического учения, знающие, что Вселенская Церковь основана Богом через Иисуса Христа, как необходимая для спасения, и все же отступили от нее (Церкви), хотя бы предали себя смерти за исповедание имени Христова, грех их не смоется и самой кровью». – Пабло вперил тяжелый взгляд в обвиняемую. – Ты ведь не жительница плантаций где‑нибудь в глуши американских поселений, где для спасения достаточно первичной веры в Христа, Святую Вселенскую Церковь и прощение грехов. И ты не родилась на территории мусульман или государства других иноверцев, где несознательное искажение истин не играет столь значимой роли. Нет, – инквизитор покачал головой, – ты с детства впитывала католическую веру, а затем приняла сознательное решение изучать теологию. Таким образом, определение Толедского собора как раз о твоем случае.

Пабло замолчал, несколько секунд изучая стену позади вероотступницы, а затем заговорил гораздо мягче, так, как общался с ней пять лет назад, когда сердце пылало от любви к этой женщине:

– Анжелина… – Она вздрогнула, скорее от неожиданности, чем от испуга. – Анжелина… Почему? Скажи мне, почему? Как? Как могло произойти подобное? Ради чего? Неужели ты не понимаешь, что натворила? Дьявол с ними, с «Детьми Виноградаря»… Речь даже не о них, не о твоей связи с ними и не о ваших бесовских планах… Я о другом, – Пабло указал пальцем вверх, а затем на девушку. – Я о твоей душе. Ты понимаешь, чем ты рискуешь? Скажи мне, почему? Может, тебя заставили? – он понизил голос, перейдя на еще более мягкий и доверительный тон. – Пожалуйста, Анжелина… Скажи мне… Если тебя заставили, если тебе угрожали, если тебя пытали, скажи мне. Дай мне надежду. Я хочу верить, что для тебя не все потеряно и что тебя еще можно спасти. Пожалуйста, поговори со мной…

Анжелина мотнула головой, поджав губы, и закрыла глаза. Понятно – говорить она не собирается. Ладно, попробуем по‑другому.

– Зачем ты здесь? – Пабло вложил в голос максимальное из возможного количество резкости и металла. Он даже сам едва не вздрогнул.

Анжелина отшатнулась, уставившись на инквизитора непонимающим взглядом.

Пабло усмехнулся и покачал головой.