Освобождение Ирландии

– Сеньор министр, поймите. В данный момент Куба для вас – колония, которую вам приходится субсидировать. Более того, никто не знает, как скоро наши и ваши «друзья» к северу от Кубы решат избавить вас от Кубы и Пуэрто‑Рико. По крайней мере, аннексия обоих этих островов уже не раз обсуждалась их Конгрессом. И никто не знает, когда на Кубе вспыхнет новое восстание, тем более что эти самые «друзья» с севера сделают все, чтобы это восстание произошло. Потом они захватят острова, якобы во имя свободы и процветания местного населения. Более того, мы будем готовы защищать и Пуэрто‑Рико, если позволят открыть там базу – например, на острове Вьекес.

Сильвела, подумал, вздохнул и повторил:

– И все‑таки пять миллионов – это очень мало. Ладно, пусть будет не десять, пусть будет семь миллионов песет… Включая аренду базы на Вьекес.

Антонова очаровательно улыбнулась и кивнула.

– Хорошо, сеньор Сильвела, – сказала она. – Вот проект договора. Надеюсь, что там предусмотрено все, о чем мы говорили. И зовите меня просто Нина.

Сильвела углубился в чтение проекта договора. Его очень удивило, что там оказалось все, что они только что здесь обсудили, вплоть до ежегодной арендной платы в восемьдесят четыре тонны серебра в год – эквивалент семи миллионов песет.

– Однако, донья Нина! – удивленно воскликнул он, – оказывается, вы заранее предвидели, на каких условиях мы сможем с вами договориться! Я передам этот договор моим сотрудникам, и они смогут обсудить с вашими коллегами те или иные нюансы.

– Вот и отлично, – полковник Антонова и встала с и расправила складки своего платья. – А теперь, дон Мануэль, я хотела бы пригласить вас и господина посла на обед к адмиралу Ларионову. Там будет присутствовать и канцлер Югороссии господин Тамбовцев. Если вас это устроит, то мы ждем вас к обеду в столовой дворца ровно через час.

 

4 марта (20 февраля) 1878 года, 23:35. Константинополь, госпиталь МЧС.

Два человека сидели за заваленными бумагами столом, при свете яркой электрической лампы прихлебывая горячий цейлонский чай. К чаю у них были свежие, божественно мягкие и воздушные кукурузные булочки и вазочка, полная отличного абрикосового варенья. Где то там, за стенами чисто побеленной саманной времянки, дул холодный мартовский ветер с редким дождем. А тут было тепло и уютно из‑за потрескивающих в печке дров. У профессора Пирогова только что закончилась очередная срочная операция, а профессор Мечников совсем недавно покинул лабораторию, в которой поставил очередной опыт с дынной плесенью, которой в этих краях было хоть отбавляй.

Шестидесятивосьмилетний профессор Санкт‑Петербургской медико‑хирургической академии Николай Иванович Пирогов, отец военно‑полевой хирургии, педагог, мэтр и прочая, прочая, прочая, и молодой, подающий большие надежды тридцатитрехлетний профессор Новороссийского университета в Одессе Илья Ильич Мечников, будущий отец отечественной микробиологии, облеченный доверием молодого русского императора – у одного из них впереди было почти сорок лет научной карьеры, другой сделал уже почти все, что мог в этой жизни, и теперь главной его заботой было передать свой опыт новому поколению хирургов. При этом оба они были учеными‑медиками, верными клятве Гиппократа, готовыми положить жизнь в борьбе с самыми опасными недугами человечества.

Познакомились они не вчера. После окончания в 1864 году Харьковского университета Илья Ильич Мечников был направлен для продолжения обучения в Германию, где и встретился с Пироговым, который от Министерства народного просвещения надзирал там за обучением будущих русских профессоров. За те три года, в течение которых Илья Ильич повышал свою квалификацию в Германии, он открыл феномен внутриклеточного пищеварения, новые классы беспозвоночных, и методами эмбриологии доказал единство происхождения позвоночных и беспозвоночных животных. Но то были дела давно минувших лет. Сейчас же этих двух знаменитых ученых волновали научные проблемы ближайшего и отдаленного будущего.

– Илья Ильич, голубчик, – сказал своему молодому коллеге Пирогов, отхлебнув чаю, – только на вас одного надежда. Сколько раз бывало, что, несмотря на все предосторожности, успешно проведенная операция заканчивалась гангреной и смертью больного. А что уж говорить о раненых на поле боя пулей или осколком снаряда… Ведь при этом часто в рану попадают клочья мундира, куски кожи от амуниции, земля и всякая грязь, которую хирург просто не состоянии оттуда извлечь. Запасы лекарств у наших потомков, как бы велики они не были, однажды закончатся, и только ваша работа может дать нам надежду на излечение множества страждущих.

– Да что вы, Николай Иванович… – смутился Мечников, – я пока всего лишь скромный ученик, который пытается освоить знания, добытые чужим умом и трудами. Кое‑что у меня получается, не без того. Но до благополучного завершения работы мне и моим помощникам еще трудиться и трудиться.

– Не скромничайте, голубчик, не скромничайте, – по‑отечески проворчал Пирогов, – если кто и сможет справиться с этим делом в самые кратчайшие сроки, так это вы. Мне ли, старику, стоявшему у истоков вашей научной карьеры, об этом не знать. Скромность, знаете ли, украшает человека. Но нельзя и перебарщивать с этим украшением.

– Вы сильно преувеличиваете, Николай Иванович, – тяжело вздохнул Мечников. – Я все равно неудовлетворен существующим положением дел, несмотря на то, что первоначальная работа над веществом, выделяемым из культуры паразитирующих на дынях плесневых грибов из рода Penicillum, в самом разгаре. Мы уже определили нужный нам грибок и перешли к разработке технологии по очистке конечного продукта. На самом же деле это было не так уж сложно, поскольку нужная нам плесень буквально вездесуща, и в скором времени мы сможем поставить с ее помощью заслон множеству болезней: пневмонии, тифу, и даже так не любимой вами гангрене.

Мечников печально вздохнул и снова отхлебнул горячего чаю.

– Несмотря на этот несомненный успех, Николай Иванович, – сказал он, – я все же нахожусь в некотором расстройстве. Ведь лекарство, которое мы рассчитываем получить из этих грибов, будет абсолютно бессильно против такого бича человечества как чахотка. С тех пор как умерла моя горячо любимая Людмила Васильевна, я дал себе клятву обязательно победить эту страшную напасть, с одинаковой легкостью отправляющую в могилу нищих и богатых, простых людей и представителей королевских фамилий.

– Сочувствую вашему горю, Илья Ильич, – участливо кивнул головой Пирогов, – но, насколько мне известно, то лекарство, с которым вы работаете сейчас, тоже немало для вас значит. Ведь оно должно излечивать больных брюшным тифом, от которого едва не умерла ваша вторая жена Ольга Николаевна. Да и сами вы тогда чуть было не отдали Богу душу.

– Когда Ольга заболела тифом, я был в таком отчаянии, что сам добровольно выпил культуру тифозных бацилл, – признался Мечников. – Но все кончилось хорошо. Очевидно, Бог сжалился над нашей семьей, и мы оба остались живы.

– Илья Ильич, хорошо все, что хорошо кончается, – произнес Пирогов, назидательно подняв вверх указательный палец, после чего заметил: – Кстати, о чахотке. В мире потомков чахотка уже побеждена, пусть даже и не окончательно. Неужели они не раскрыли перед вами секрет своего чудо‑лекарства?