Освобождение Ирландии

Но больше всего меня поразила история о том, как он тогда бежал с Юга, когда все остальные твёрдо решили положиться на обещания янки (я вдруг с удивлением обратил внимание на то, что и сам я про себя обзываю всех северян так, хотя, конечно, настоящие янки – это жители Новой Англии и Коннектикута, в частности, те, среди которых я прожил последние несколько лет).

– Ну, я и подумал тогда, что слишком уж моя физиономия всем знакома, – рассказывал мистер Бенджамин, – ведь мой портрет зачем‑то поместили на двухдолларовую бумажку, как я ни сопротивлялся этому… Ведь меня вполне могут опознать и, возможно, выдать янки. Ну, я и нашел выход. Моим кузеном был цирюльник в Аббевилле в Южной Каролине, последнем оплоте Юга. Вот я ему и говорю: «Сэм (его зовут так же, как и тебя), подстриги меня так, как сейчас стригутся во Франции». А он мне и отвечает: «Так откуда я знаю, как они там ходят…» С грехом пополам нашли мы французский журнал пятилетней давности. Он положил его перед собой и начал стричь меня. И подстриг – выбрил все, кроме бакенбардов, и одежду почти такую же нашел – его тесть работал старьевщиком там же, в Аббевилле… Я на радостях оставил ему почти все деньги. А он мне еще все говорил, мол, ты что, дурак, тебе они больше будут нужны. И все удивлялся – дескать, ерунду ему говорили, что все евреи скупердяи… Пришлось сложить все в узелок и оставить ему записку, что, мол, пусть возьмет себе все это и передаст часть другой моей родне. Оставил я себе ровно столько, чтобы до Англии добраться – там‑то, как мне казалось, я всяко встану на ноги… Купил билет третьего класса на юг, во Флориду. Когда со мной хотели заговорить в поезде – отвечал по‑французски, мол, «же не парль па англе» – не говорю по‑английски… А когда напротив меня устроился мулат из Луизианы, у которого французский был родной, тот мне он сразу сказал, мол, сразу видно, что ты не наш, а француз из метрополии, у нас говорят не совсем так… Конечно, зря я тогда в Париже переучивался с луизианского диалекта на парижский. Уже во Флориде, на подходе к станции Монтичелло, я услышал, что на следующей станции – Мадисон – стоят янки и всех пассажиров проверяют. Ну, я и сошел в Монтичелло, купил там лошадь и отправился к Арчибальду Мак‑Нилу, которому тогда принадлежала плантация Гэмбл в Эллентоне. Я его лично не знал, но был наслышан о нем. Мак‑Нил был контрабандистом, ходил часто, то на Кубу, то на Багамы, а после начала войны стал патриотом и поставлял армии оружие и боеприпасы, купленные то у испанцев, то у англичан на Багамах. Не забывая, конечно, и о себе. Приезжаю я к нему, подумав про себя, что, мол, возьмет он и сдаст меня янки. А тот, увидев меня, обрадовался и сказал: «Мистер Бенджамин, добро пожаловать!» Я удивился: «Капитан Мак‑Нил, вы меня сразу узнали…». А он отвечает: «Работа у меня такая, знаете ли… Думаю, большинство из ваших знакомых вас точно бы не узнали. А для меня, хоть и побрились вы и постриглись, а все равно выглядите как двухдолларовая бумажка! Вам куда – на Кубу или на Багамы?» Я говорю: «На Багамы… У меня есть кое‑какие деньги». Он отвечает: «Договорились. Возьму по‑божески – все‑таки не каждый день видишь члена нашего правительства… И вот еще что… Есть вероятность, что нас все‑таки остановят – поэтому вы будете официально Мозесом Розенбаумом – коком на моем корабле. Не бойтесь, работать вам не придется, у меня есть другой кок…» При проходе через Флоридский пролив нас и правда остановили, но, увидев, что корабль везет груз табака, решили отпустить, хотя один матрос‑янки сказал, узнав, что я еврей: «Первый раз в жизни вижу еврея, который занимается физическим трудом!». Так мы добрались до Нассау – это на Багамах. Но там меня наотрез отказались пускать на любой корабль, идущий в Англию, сообщив мне, что они боятся, что таким образом какой‑нибудь высокопоставленный южанин бежит от правосудия янки, и если это станет известно янки, то у них будут проблемы. И я вместо этого пошел в Гавану. Денег оставалось очень мало, и я нанялся кочегаром – таким образом, я и на самом деле стал евреем, занимающимся физическим трудом… А в Гаване я смог уговорить капитана одного корабля, отправлявшегося в Ливерпуль, что я его буду учить французскому языку, и он скостил цену вдвое. Так что денег у меня едва хватило… Но по дороге, у Сент‑Томаса, корабль загорелся, и я, как и все, помогал его тушить. В общем, прибыл я в Англию в прожженном сюртуке и практически без денег… Ничего, кое‑как я выкрутился, и даже смог и далее содержать свою семью…

Тут пришла Долорес и сказала:

– Джентльмены, ужин готов.

После еды она покинула нас, а мы сели побаловаться кофе и коньяком на террасе домика.

– Джуда, а каким ты видишь будущее Юга? – спросил я.

– Знаешь, Сэм, – ответил тот, чуть подумав, – когда‑то Джордж Вашингтон с компанией совершили революцию, надеясь создать страну, где все будет для блага народа, и которая будет жить в гармонии со всем миром. Вместо этого получилась форменная тирания. Более того, мы бы не победили без французов – и оказались весьма неблагодарными по отношению к ним. Я считаю, что мы должны попробовать построить общество, в котором каждый будет счастлив. И мы всю жизнь должны помнить о том, что без русских у нас ничего не получилось бы. Вот так, в общих чертах… Есть, конечно, проблемы – мы должны, как мне кажется, позаботиться о тех, с кем мы так жестоко обошлись – с индейцами. Мы должны поспособствовать в возвращении нашего черного населения на их африканскую родину, для чего нам необходимо будет выкупать там земли, финансировать строительство городов и плантаций, и, наконец, потом торговать с ними. Но первым шагом должна стать наша независимость, которой мы, как я надеюсь, добьемся с помощью наших русских друзей. И за это я готов отдать все, что имею. Кроме, конечно, дочери и Долорес.

 

20(8) февраля 1878 года. Югороссия. Константинополь.

Командир 13‑го Нарвского гусарского полка Александр Александрович Пушкин

После моего предрождественского визита в Константинополь я вместе с полковником Лермонтовым вернулся в свою дивизию носящую несчастливый тринадцатый номер. По дороге я все время думал о том, что рассказала мне Оленька. А именно – о ее женихе Игоре Синицине и о том, что он делает на Кубе. За время моего пребывания в Константинополе я встретил еще несколько своих знакомых, и их рассказы подтвердили мои подозрения.

Действительно, в самое ближайшее время в Ирландии начнется восстание против власти британской короны. Первой ласточкой стали беспорядки в Корке, где в канун католического Рождества английские солдаты учинили зверскую расправу над местными жителями. Какая гнусность – убивать ни в чем неповинных людей, насиловать женщин и сжигать их жилища только потому, что они ирландцы. Все случившееся вызвало у меня сильное желание отправиться в Ирландию волонтером, чтобы принять участие в борьбе жителей этого многострадального острова с их угнетателями.

Но как это сделать? Ведь я человек военный, и не могу вот так, сразу, взять и бросить свою часть, отправившись на другой конец света. На то надо получить разрешение самого государя. Отправить письменное прошение на его имя? Зная нашу канцелярскую волокиту, я был уверен, что ответ на мое прошение я могу получить из Военного министерства не ранее чем через месяца два‑три. А к тому времени, может, в Ирландии все и закончится. Так как же мне быть?

И тут я вспомнил то, что Ольга рассказывала мне о канцлере Югороссии, Александре Васильевиче Тамбовцеве. С ее слов, этот достойный уважения человек принимает большое участие в судьбе моей дочери, заботится о ней. Может быть, есть смысл попросить его помочь мне побыстрее отправиться в Ирландию.

Я знал, что у югороссов есть специальные аппараты для связи, вроде беспроволочного телеграфа, с помощью которых они могут легко обмениваться телеграммами с Петербургом. Господин Тамбовцев, возможно, пойдет мне навстречу и отправит телеграмму с моим прошением напрямую к императору. Конечно, это нарушение субординации, но иного выхода я не видел. Значит, мне надо снова попасть в Константинополь и попробовать переговорить с господином Тамбовцевым.