По ту сторону жизни, по ту сторону света

Спустя час меня догоняет Чижик. Он и так был как безнадёжно больной, а с похмелья стал и вовсе бледно‑зелёный. Но, блин, верхом! Княжье отродье!

– А тебе что надо? – спрашиваю я.

Мнётся. Как целочка нерешительная. Наконец, промямлил что‑то навроде:

– Позвольте мне ехать в вашем обществе?

– Я тебе что, мамочка? Езжай, с кем хочешь. Только предупреждаю, у меня от всяких ваших высокопарных речей раздражение на коже. Понял?

Кивает, радостно. А как мне радостно! Я уже простился с твоим крайне редким и могущественным артефактом, а он сам пришёл, своими ножками. А как будет мне радостно от предвкушения момента, когда ты, балаболка, блаженно‑утопическая, забудешь про моё предупреждение!

А потом нас догнали братки Кочарыша. У них оказалась повозка, запряжённая каким‑то животным, что было меньше коня, но больше осла. С ослиными ушами. Говорят – мул. Помесь. Быстрая, как осёл, выносливая, как конь. Или наоборот. И жрёт как конь, а тупая как осёл. Но, благодаря повозке, ребята нас споро догнали. Они сложили свои пожитки и оружие в повозку и шли рядом спорым шагом, налегке. Восемь голов, не считая мула и самого Кочарыша.

– Очень символично, – бубнит Чижик, – от Древа Жизни идут восемь ветвей, от Столбицы восемь дорог. И восемь ветров.

– Вещь! – говорю я, смотря прямо, между ушей Харлея.

– Я! – весело отзывается мужик. А он смышленее, чем мне казалось.

– Всеки ему! – приказываю я.

Кочарыш, как пёс, прямо с земли, бросается на верхового Чижика, вышибает его из седла. Они оба падают на землю. Но Кочарыш оказался сверху. И бьёт студента кулаком в бледно‑зелёное лицо, сразу разбивая ему и нос, и губы. Замахивается ещё раз. И тут же взвыл от боли, хватаясь за мою метку над своим сердцем.

– Один раз! – мой голос, с толикой внушения, рокочет. – Учись точно воспринимать команды, Вещь!

Кочарыш встаёт, держась за левую грудину, отходит с повинной головой.

– Вещь! – зову я, опять не смотря на них. – Если это недоразумение ещё хоть слово вякнет, всеки ему вновь!

– С радостью! Ненавижу этих заумных! – отвечает Кочарыш.

– Вещь! – опять зову я.

– Я! – весело отвечает Кочарыш.

– Всеки себе! – велел я.

Кочарыш с огромными глазами бьёт сам себя в лицо кулаком. И сам же хрюкает от боли.

– Твоё мнение никого не интересует, – говорю я, – но, если я у тебя спрошу твоего мнения, а его не будет – накажу. Выскажешься ещё раз без просьбы – накажу. И тебя, книжный червь, касается. Говорить тебе в моём присутствии разрешаю только тогда, когда тебя прямо о чём‑то спросят. Понял? Я спросил. Вещь!

– Я понял! – закричал Чижик, выставляя вперёд свои руки с раскрытыми ладонями, – Не надо!

– Всеки ему ещё разок, чтобы запомнил, – велел я. Но тут же остановил: – Ладно, не надо. Он и так запомнит. А забудет, напомним. А захочет поболтать – Мир большой. И из любого места ведут восемь дорог, как восемь ветров, путь катится по любой!

И поехал. Кочарыш, хлюпая разбитым самому себе носом, зашагал рядом. Его братва чуть поодаль. А за ними Чижик. Бледной тенью своих предков.

Останавливаюсь. И все встали.

– Вещь! Что эти люди делают здесь? – спрашиваю я, указывая подбородком на братву.

– Они со мной, – отвечает Кочарыш, сжимаясь и заранее прижимая левую ладонь к отметке на груди.

– С тобой? – удивляюсь я. – Ты вещь. Вещь не может быть во главе людей.

– Не губи! – Кочарыш падает на колени. – Ну, куда они без меня? А‑а‑а!

Его корёжит от боли. Он забыл, что он вещь.

Подходят все восемь братков. На ходу раскрывая свои тощие грудные клетки. Встают на колени, склоняют головы, говоря:

– Хозяин!

– Вы хорошо подумали, люди? – спрашиваю я, – Вы станете вещами. Моими вещами. Вы будете в полной моей власти. Это даже хуже рабства! Если я захочу, то убью вас в любой момент. Сломаю, выброшу, как ненужную тряпку. Или принесу в жертву. Тёмным богам. А вы даже не сможете попытаться сопротивляться! Вы точно этого хотите?

– Да, хозяин! – отвечают хором.

– Вещь! Вверх! – приказываю я, поднимая руку.

Кочарыш тянется. Он уже стоит на носочках сапог, с хрипом и криком от раздирающей его грудь боли тянется вверх.

– Вы так же хотите? – спрашиваю я.

– Да, Владыка! – опять хором отвечают. Но в глазах ужас. Ёжатся.

Опускаю руку, Кочарыш падает и сворачивается зародышем в утробе матери, скуля, как побитая собака.

– Вещь!

– Я! – вскакивает Кочарыш. Его трясёт. И бьёт крупной дрожью.

– Почему? – спрашиваю я.

– Ты не убил меня, хотя мог! – стуча зубами, отвечает мужик. – Ты даже не подумал забрать свои трофеи, что были мои вещи! Ты самый великий человек, кого мы встретили! А кто мы? Мы и так всю жизнь рабы! Мы сбежали от своих хозяев. Искали лучшей жизни! Но нет у нас другой доли, кроме тягла! И ночью мы решили отдаться в тягло к тебе.

– Не лучший выбор, ребята, – качаю я головой, – не лучший.

– Да где его, лучший, взять? – вскипел Кочарыш, тут же потупившись.

– Встаньте! Я не беру вас. Идите! – отмахнулся я от братвы Кочарыша.

– Почему? – закричали они. И Кочарыш тоже. Хотя и съёжившись в ожидании наказания. И зачастил:

– Не сочти за дерзость, хозяин, но ты сам велел иметь своё мнение. Мне надо понять почему?

– Я не обрастаю вещами. – Вздыхаю я, пожимая плечами. – За вещами требуется уход, забота. А зачем мне эти сложности? Нет вещей – нет забот. Потому валите‑ка, ребятки, от меня! Я и тебя, Кочарыш, отпущу, когда‑нибудь. Или убью. Когда ты мне станешь не нужен.

– Очень благостно слышать, что я всё же нужен тебе, хозяин! – говорит Кочарыш и падает.

Наказал его. Высказал своё мнение, когда его не спросили. И я поехал дальше. Кочарыш, держась за метку двумя руками, потащился следом. Проехал задумчивый Чижик. Потом ещё один всадник, с ехидным взглядом, с такой же ехидной усмешкой, насвистывая какую‑то мелодию на дудке. Только тогда эта братва поднялась с колен, оправилась и, коротко посовещавшись потащилась догонять нас.

К полуденному светилостоянию решил сделать привал.

– Вещь!

– Тут! – весело откликнулся Кочарыш. Я его больше не наказывал, потому настроение его оказалось повышенным. Видимо, мужик по натуре своей оптимист. Или пофигист.