По ту сторону жизни, по ту сторону света
Здесь тайна, Мира окраина
Древний Ужас из глубин глядит на меня.
Эта Явь тает, Дьявол знает,
Что за Зло в своей глуши скрывают тайга?
Я не боюсь, я доберусь
До правды. Силы соберу
Не уступлю! Я зло сотру.
Я – помню! Спокойно, Смерть – понимай!
Путь Воина не покидай!
Путь вёл на восток. Там
Был Дьявол жесток. К нам.
Он нам озеро слёз
Показал. И я всерьёз,
Гневно сказал:
«Ты ответишь мне
Кровью за всё!»
Здесь тайна, Мира окраина
Древний Ужас из глубин глядит на меня.
Я и сам – Тайна! Злой Дух, Война.
Наши души навсегда поглотят тайга
Я – не боюсь, не отступлюсь
От правды. Силы соберу
Бой не сдаю! Пусть я умру.
Я – помню! Достойно Смерть принимай!
Честь Воина не потеряй![1]
И так вот, под дудочно‑песенное сопровождение аналога «Нашего Радио» для бедных и скверных миров, этим нашим бегающе‑ходячим маршем бежим несколько десятков часов. Пока не упираемся в эпический такой овраг. Эпически огромный – длинный – от горизонта до горизонта, глубокий, с крутым обрывом и шириной в несколько десятков метров. Будто и правда упёрлись в край этих Пустошей. Чижик невольно цитирует только что улышанное: «Тайга!». В этом языке, на котором тут все говорят, слово «тайга» тоже есть. Только означает оно не бескрайнее зелёное море хвойного леса, а как раз обратное – «место, где закончились все пути‑дороги». Пустошь. Край Пустоши, где закончились все дороги.
Устроили привал.
– Вещь?
– Я!
– Кто у тебя самый ловкий? – спрашиваю я. Просто я «вышел из себя», чтобы осмотреться.
– Младший. Побег, – отвечает Кочарыш, выпрямившись, осмотрел эти бескрайние Пустоши, уперся взглядом в овраг. А пацанёнок тут же вскочил, как подброшенный пружиной.
– Да‑да! – киваю я. – Внизу гнёзда каких‑то птиц, хотя скорее ящериц крокодиловых, и норы грызунов. Они живые, не скверные.
Братва, только что помиравшая от марша, засуетилась. Потрошат повозку. Нашлись у них и лук, и силки, веревки и даже сеть. И всей толпой пошли к обрыву.
– И топор прихвати, – говорю я, – там деревья чистые стоят у источника. Надо древесины заготовить. У корня не руби, не губи живое. Да и водичку надо попробовать. Может, хорошая, не яд?
Пока братва суетилась, я отдыхал. Надо было подумать, провести кое‑какие изыскания. Будто чувствуя мой настрой, Дудочник затянул что‑то очередное, но медитативное.
А «прилипалы» – мечутся. Вот ко мне направил стопы тот самый Тёмный. Встал надо мной. Смотрит презрительно.
– Я тебе сейчас гланды через зад вырву, – честно пообещал я ему, даже не открывая глаз.
– Что мы делаем тут? – спрашивает он меня.
– Я отдыхаю, – отвечаю я, не только не сменив положения, но даже не открыв глаз, – мои люди промышляют. А вот что ты тут делаешь? Иди отсюда!
Не уходит. Открываю глаза, смотрю на него, сняв прозрачность.
– Пшёл вон, падаль! – рявкнул я на него. Снесло, как пёрышко порывом ветра.
– Задолбали вы меня, уроды! – кричу ему вслед.
– Ты же обещал довести нас! – кричат из кучки «прилипал».
– Вы что, совсем мозгом размягчали? – кричу в ответ. – Я никому и ничего не обещал! Тем более таким ничтожествам, как вы!
– Ты сказал, что идёшь на юг, узнать, что такое новый порядок!
– Иду. Говорил. Но кто вам сказал, что я идти буду прямо по дороге и без остановок? А кто вам сказал, что я обязуюсь идти в вашем гнилом обществе?
– А почему ты оскорбляешь нас?
– А ты мне вызов брось! – усмехаюсь я. – Может, тогда я уважу тебя? Твой труп! И вообще, я вас с собой не звал! Не нравится моё общество – вон твой конь, вон дорога, вон он, юг! Вперёд! И с песней! А уж коли решили остаться, так соблюдайте тишину! Мне ваши младенческие писки мешают.
Ребята достали из оврага дичь и яйца, наполнили все имеющиеся ёмкости свежей водой, а я их всех заставил вымыться и выстираться. В первую очередь на помывку загнал Чижика. И заставил собственноручно всё его облачение выстирать. К этому времени Светило уже припекало, ветерок дул слабый, тёплый, не гоняя пылевые бури. Толпой голых мужиков братва сидела вокруг котла, истекая слюной. Свежее мясо с травами и крупами, с накопанными в овраге корешками пахло столь одурманивающе, что братва истекала слюной. Да что братва, «прилипалы» стали жаться к нам!
Усмехаюсь. Проучить их, что ли?
– Ну, мужики, пришло время, – говорю я братве. Встают. Вслед за Кочарышем. Его метка уже не была красным ожогом. Выглядела старым клеймом оскаленного черепа. Кочарыш без слов, одним взглядом выстроил голых, прикрывающих стыд руками, братьев в рядок. По росту.
– Я дал вам время подумать, – говорю я, встав перед строем. – Кто ещё хочет стать моей вещью – шаг вперёд!
[1] Павел Пламенев «Путь Воина».
