Последние семь дней Земли

– Давай я их сейчас вискарём протру для дезинфекции и начнём, – предложил я, но Мустафа снова замычал и отрицательно замотал головой.

– Харам, – сглотнув и поморщившись, пояснил он.

– О, блин… А как быть тогда? Они ж у него неизвестно сколько там лежали и когда в последний раз дезинфекцию видели.

– С мылом пойди помой, – подсказал сириец.

А что? И правда. Почему бы и нет. И я отправился в ванную.

А у вас тоже бывает такое, что вы вспоминаете о чём‑то закончившимся только тогда, когда это что‑то становится нужно? Вот и сейчас я стоял и хлопал глазами на пустую мыльницу, вспоминая, что я снова забыл купить мыло. Но мозг очень быстро подсказал новое решение – средство для мытья посуды. Какая разница, ведь правда? Давайте нарушать правила уже более масштабно. И вообще, я сейчас настолько бунтарь, что вот‑вот на ноль делить начну.

Тщательно отдраив клещи губкой с дешёвым моющим с ароматом яблока и заглянув той же губкой во все интимные бороздки, я остался доволен результатом. Держись, мой ближневосточный друг, я иду!

– Ну давай, открывай рот и покажи, где вава, – сказал я соседу, когда вернулся в гостиную. Он подчинился. Мои расчеты меня не подвели – шестёрка. Крупный потемневший зуб рос из воспалившейся и раздувшейся пунцовой десны, а из основания зуба виднелась полоска бледного гноя. Бедный мужик. Понятно, чего он две ночи не спал.

– Вот дерьмо, Мустафа! А чего ты раньше не пришел?

– Так не болело сильно! – обиженно возопил сосед и снова выпустил пару слезинок, которые скатились по худым морщинистым щекам и разбились где‑то внизу о седую щетину. Глаза его были уже близки к помешательству.

– Сделаем так. Я сначала его просто придавлю и попробую покачать из стороны в сторону, попробуем как крепко он сидит. Хорошо? – Мустафа закивал, его глаза вдруг наполнились ужасом и в воздухе запахло адреналином. Или ещё чем.

Ну‑с, начнём. Я постарался максимально аккуратно зажать потемневший зуб в клещи. Вроде получилось, клещи не скользили. Теперь я попробовал его покачать. Зуб качался слабо, но качался! И тогда я решил покачать его сильнее. Я сосредоточился и стал медленно давить на зуб с разных сторон и вроде начало получаться, как вдруг случилось что‑то ужасное и непредвиденное – клещи сорвались с зуба, страшно клацнув сталью и ударив Мустафу в воспаленную десну напоследок. Бедный мужик взвился пустынным вихрем из под моих рук, снова схватился за щеку и быстро‑быстро забормотал, мешая немецкую речь с арабскими ругательствами. Пришлось подождать какое‑то время, пока сириец снова не начал мне доверять и не подпустил к себе. Я же в свою очередь пообещал, что впредь буду аккуратнее. Он снова открыл рот.

Новая попытка. Я опять зажал зуб в клещи, начинаю раскачивать. Мустафа сморщился. Я качаю сильнее, сосед стонет, а зуб, гад, не поддаётся. Окей, думаю я, и начинаю качать зуб с ещё большей амплитудой. Из десны потек гной, Мустафа обхватил мою ногу своими коленями и тоже больно сжал, орошая параллельно мои руки своими горючими слезами. И тут я вспомнил, что мне говорил Мартин насчет чужой челюсти, и резко взял зуб клещами на излом. Кость издала характерный треск, рот не забывающего поливать мои руки слезами сирийца наполнился гноем, кровью и слюной. Он скулил раненым питбулем не прерываясь, на одной ноте, в «до» второй октавы. И тогда я сделал резкий рывок вверх. Мустафа резко вскрикнул и застыл, вытаращив на меня выпученные от ужаса, злости и адской боли глаза. Я держал в руках клещи, между изогнутых дужек которых был безжизненно зажат потемневший и испортившийся мучитель моего замечательного геройского соседа. Сириец перевёл свой выпученный, обезумевший взгляд на зуб, сфокусировался на нём на мгновение, а затем обмяк на кресле, отпуская мою ногу. Синяк вокруг коленки точно будет. Хорошо, хоть не сломал.

Спустя пять минут вернувшийся к жизни Мустафа отправился в ванную выплюнуть изо рта всю гадость. Когда он вернулся, я ждал его с кусочком ваты и найденной в чехле от гитары маленькой стальной коробочкой для медиаторов, чтобы упаковать ему зуб с собой, как сувенир. Он снова сел на кресло и открыл рот. Я затолкал в образовавшуюся дырку, напоминающую лунку для гольфа, кусочек ваты, чтобы меньше сочилась кровь. Затем я протянул ему его зуб в коробочке.

– А я думал, ты захочешь его себе оставить, – хмыкнул Мустафа. – На память.

– Нет уж, старина, – мысленно поморщился я, – это тебе. Вот если бы ты мне дал свой здоровый зуб выдрать, обещаю, я б его на шее носил.

– Свой здоровый зуб я и у себя во рту прекрасно ещё поношу.

Мы помолчали.

– Слушай, сосед, можно спрошу? А почему ты остался? Почему на Родину не уехал? Ваши же за эти десять лет столько раз организовывали возвращение желающих.

– Потому что я уже и не помню свою Родину, понимаешь? – объяснил Мустафа, проникновенно глядя мне в глаза. – Я живу здесь больше сорока лет, это две трети моей жизни. Я знаю, кто я здесь. Наверное, это и есть понятие Родины. Там я давно никто.

Я сел в соседнее кресло и откинулся на мягкую спинку. На улице поднялся ветерок, он подразогнал тучки и солнышка стало заметно больше. Птицы пели, молодые листочки трепетали на ветру, а воздух был свеж. Солнечные лучи заливали мою гостиную и стресс от удаления испорченного сирийского бивня отступал. Жаль, чуть пораньше эта история не произошла, можно было бы песню написать.

– Я молю Аллаха, – после паузы продолжил сосед, – что он не даст мне дожить до момента унизительной смерти, а приберёт меня сам. Как достойного мусульманина. Не хочу жить вот так, как стадо.

Мы поговорили с ним ещё минут десять. Мустафа сетовал, что из своих у него в нашем районе никого не осталось – все уехали. Что жалеет, что в свое время оставил семью и теперь остался совсем один. Я поддержал его, как мог. И еще я дал ему инструкции, как ухаживать за разодранной дырой в десне, чем полоскать и как часто. А потом он ушёл, не забыв прихватить с собой металлическую коробочку с выдранным зубом, а я так и остался сидеть в гостиной.

Я не понял его. Точнее, я как бы понял его в общих чертах, так сказать, в контексте. Но я не понял деталей. Раз за разом прокручиваю в голове его слова о стаде. Вот в общих чертах понимаю, но если пробовать разбираться детально в его послании через рот, то вопросов возникает достаточно. И все равно жаль его. Если сильно упростить, то выходит, что он такой один среди своих – новая Родина здесь, а вот такие же старые‑новые соотечественники предпочли старую родину новой. Не мне судить.

С такими мыслями я встал с кресла и пошел на кухню домывать посуду. Часы показывали одиннадцать.

Однако, когда намыленная моющим средством с ароматом яблока губка снова заелозила по тарелкам, мысли мои быстро переключились на совсем другое. Я думал о предстоящем концерте, о том, что было бы неплохо собраться на репетицию, даже несмотря на то, что мы играли свой материал уже миллион раз. Я думал, что было бы неплохо в последний раз хоть немного обслужить инструмент: пройтись лимонным маслицем по накладке, добраться тряпочкой до самых сокровенных мест, и, может, еще протереть уставшие струны остатками водки, чтобы смыть с них жир от пальцев.