Приор. Путь странника

Но было одно слово… Одно слово, которое заставило меня открыть глаза. Оно не просто ударило меня, оно вырвало меня из пустоты. Одно слово… СЛОВО…

Паника, удивление, понимание невозможности происходящего и одновременно ощущение реальности овладело мной в одно мгновение.

СЛОВО: «Приор».

 

2

 

С первого раза открыть глаза не получилось. Яркий свет пронзил мой мозг, и я, инстинктивно прищурившись, отвернулась от источника света.

– Она пришла в себя, – послышался голос рядом. Он звучал, как сообщение кому‑то. И первой моей четкой мыслью было то, что он был мне знаком. Это осознание хлестнуло, как раскаленный прут.

Человек, лицо которого я пока не увидела, наклонился надо мной. Я не смогла его разглядеть, картинка была размытой, словно в помещении, где я находилась, стоял густой туман. Мой взгляд прошёлся ниже от его лица к груди и заскользил по гладкой ткани его светлой униформы. Я не могла разглядеть красную лычку на его рукаве в форме трех крестов с оплетающей их змеей, но точно знала, что она там была.

Мужчина чуть отстранился от меня, взял в руки свой сенсор – небольшую металлическую пластину, содержащую, наверняка, все данные о моем состоянии. Я, наконец, смогла его рассмотреть. На смуглом лице проступали первые морщинки, но скорее они были признаками глубокой вдумчивости человека и частой сосредоточенности, чем следами былых улыбок. Его имя всплыло в памяти так четко и ясно, словно это было мое собственное имя. Я отдаленно осознавала, что мой рот открывался в попытках издать звук, но ничего не выходило.

– Не волнуйтесь. Вы были без сознания несколько дней. Вы можете ощущать спутанность мышления или растерянность. Это скоро пройдет, не беспокойтесь, – ответил доктор, уже не глядя на меня, а разглядывая что‑то над изголовьем моей кровати. Теперь я четко видела ту его мимику, которая оставила складки на переносице и в уголках глаз. Он хмурился и прищуривался, вчитываясь в показания моего организма, которые наверняка проецировались на экран у изголовья моей кровати. Мне не нужно было запрокидывать голову, чтобы знать о его наличии там.

Разум медленно и методично проявлялся в пространстве в неистовых попытках встроиться в материальный мир вокруг. Мое сознание раскололось на миллион осколков, которые крутились в голове бешеным ураганом, не желая собираться в единое целое. Наверно, именно так приходит в себя человек после длительной комы, или после крепкого наркоза, или после тяжелого ранения. Но ничего из этого не могло относиться ко мне, по крайней мере, я так думала. Последним моим связным воспоминанием была улица, по которой я шла с работы домой осенним теплым вечером, и желтые листья, застлавшие собой все, что я видела. Их было слишком много, и они слишком быстро двигались вокруг меня. И тогда мне это показалось странным. Но теперь… Теперь, судя по тем обрывкам и информации, которые доходили до моего растерянного разума, то, что находилось вокруг меня, было куда страннее.

И вроде бы я уже могла сфокусировать взгляд и всмотреться в то, что меня окружало. Но мне отчаянно этого не хотелось, разум сопротивлялся и неистово отрицал всю ту информацию, которую получал от органов чувств. Мою память жгло и жгло так сильно, словно она была какой‑то частью моего тела, способной испытывать боль.

Я определенно была в больничной палате. Как бы сильно будущее не отличалось от привычного мне 2011 года, то место, где оказывают медицинскую помощь, всегда будет выдавать себя. Здесь особая атмосфера. Даже если койка парит над полом на магнитном приводе, или та белая пластина у изголовья, которую ты еще не видишь, но точно знаешь, что она там есть, постоянно сканирует твои показания, передавая информацию на голографический экран возле кровати, на сенсор доктора и центральную медицинскую СИИА (Система интеллектуальной информационной агрегации). Если в саму койку встроена сеть сканеров, считывающих каждый импульс в твоем мозгу, каждый стук сердца, давление в артериях, скорость и полноту дыхания и сотню других показателей. А тебе кажется, что ты просто лежишь и ничего не происходит. Но вся ты, каждый твой орган, каждая клетка крови, каждое сокращение мышцы – под пристальным взором медицинской системы.

Поерзав на кровати, я попыталась расправить скомканные в тугой комок мысли и медленно повела взгляд в сторону от доктора. По своим обнаженным ногам, выглядывающим из‑под тонкого, похожего на шелковистую пленку одеяла, по стене напротив и дальше. Мне пришлось проигнорировать укол воспоминаний о брусничном оттенке стен с необычным рельефом, подавить приступ отрицания увиденного и изо всех сил я постаралась не упереться взглядом в лицо женщины, стоявшей у входа со сложенными на груди руками, приподнятой бровью и бесстрастным выражением глаз. Ее темные волосы спускались из собранного на затылке конского хвоста на одно плечо. Черная форма службы безопасности выглядела так же мрачно и устрашающе, как я ее помнила. Лишь золотисто‑коричневая вертикальная полоса на груди ее кителя придавала ему чуть больше парадности, чем следовало для повседневной амуниции.

Стараясь рассматривать ее фигуру не больше, чем притягивающий внимание взгляд, я перебирала глазами те самые яркие ее фрагменты, которые запомнились мне более всего. Хлоя Орсен была очень высокой женщиной с широкими, почти мужскими плечами, узкими бедрами и длинными ногами. Изящные пальцы то ли нетерпеливо, то ли просто размеренно постукивали по предплечью, гипнотизируя мой шокированный разум. Я чувствовала, что она рассматривает мое лицо, скорее даже сканирует, выискивая в нем ответы на свои вопросы. И мне было страшно представить, что оно выражало и о чем ей говорило. Я не чувствовала своего лица, не контролировала мимику, выражение взгляда или губ. Все, что я могла делать в этот момент – просто смотреть и просто видеть. А вторым слоем моего восприятия плясали яркие, обжигающие разум воспоминания об этой палате, об этих брусничных стенах, о Хлое и докторе Роберте Хайсе, о том, что находилось за пределами лазарета, и даже о том, что было за пределами этого космического корабля, который плыл по орбите планеты в самом захолустном секторе космоса.

За спиной Хлои вдруг выросла еще одна фигура. Это был мужчина на полголовы выше брюнетки. Серая форма на натянутом струной теле отливала серебром и создавала ощущение живой статуи. Я не решилась поднять взгляд к его лицу, но точно знала, что его коротких волос уже коснулась седина, а на правой щеке извивался тонкий шрам, поднимающийся к виску и теряющийся в волосах. Мне не хотелось видеть его желтые пронзительные глаза, которые он наверняка прищурил, всматриваясь в меня.

– Как вас зовут? – спросил Роберт, снова наклонившись ко мне.

Медленно я повернула голову к нему. В моей голове крутились совсем другие имена. Имена тех людей, которые стояли с другой стороны моей парящей над полом койки и изучали каждое мое движение. Они наверняка видели то, что я в себе даже не осознавала.

– Айрин, – осторожно произнесла я и сама удивилась звуку своего голоса. Он был слабый, но не сонный. И что больше всего меня удивило, я не услышала в нем страха. А ведь он должен быть, когда ты находишься в месте, в котором не можешь находиться ни по законам физики, ни согласно здравому смыслу. – Что происходит? – этот вопрос был не однозначным. С одной стороны, он мог означать, что я не понимаю, где нахожусь, с другой – не утверждал, что это так.

Доктор слегка улыбнулся, скорее из вежливости и на автомате, но ничего не ответил, снова отведя взгляд.