Сапер. Побег на войну
– Говно они, а не люди, – сразу посуровел Иван. – Как пришли сюда, так и начали права качать да отбирать последнее у тех, кто послабее. А потом мосластый этот, Пика, политрука своего сдал.
– Раз так, – говорю я, – то сегодня ночью я вам докажу, что доверять мне можно. Но нужна помощь.
– Какая?
– На шухере постоять.
– Это мы завсегда.
Я улегся у стены, сделал вид, что засыпаю. Дождался, пока придут на ночь в барак шныри. Во главе с мосластым. Начали в углу устраиваться, что‑то даже жрали. Ужин у них. Весь барак зло смотрел на уродов, но молчал.
Окончательно стемнело, фашисты зажгли прожекторы. Пленные начали засыпать, захрапели и шакалы. Я подождал для верности часик, другой, пнул майора. Тот как и не спал, мигом открыл глаза.
Я достал финку, кивнул на мосластого. Дождался, когда Иван тихо разбудит парочку товарищей, прокрадется с ними ко входу. Сам же скользнул к главному, взял нож обратным хватом. В тот момент, когда он особенно сильно всхрапнул, аккуратно распахнул пиджачок, приподнял рубаху. Мосластый что‑то почувствовал, начал открывать глаза, но было поздно. Я закрыл рот ему левой рукой, правой сильно ударил точно в сердце. Шнырь пару раз дернулся, выпучил глаза и все… кончился.
У входа громко вздохнули майор со товарищи, но промолчали.
Я оттяпал у покойника кусок исподней рубахи, запихнул в рану. Хоть кровить особо и не должно, но на всякий случай, для верности. Также аккуратно накинул рубашечку, клифт.
– Ты дурак?! – зашипел гневно мне на ухо Иван Федорович. – Нас за Пику завтра у стенки покрошат.
– Не переживай! – уверенно зашептал я в ответ. – Все продумано.
Я вытер лезвие об одежду убитого. Один хрен не видно. Потом все же заныкал приблуду в углу барака, зарыв в песок. Так, на всякий случай. Ежась от холода, улегся у стены.
* * *
Спал чутко, как только ударили в железную рельсу, подорвался первым. Встал, потянулся на весь барак, зевнул. Пленные просыпаться особо не хотели, но что делать. Начали вставать и шныри. А я уже был рядом.
– Ну что, сегодня опять шакалить? – Я пнул по ботинку чернявого хрена со споротыми петлицами. Нос у него разбух, посинел и, наверное, болел при движении головой. Натуральный красавчик! Глаз радуется.
– Отвали, – буркнул тот.
– О, а ваш корешок‑то того… посинел уже. – Я приложил палец к шее мосластого, внимательно осмотрел его. Нет, крови не видно было. И тут главное – не давать им раздумывать.
– Да, холод не тетка. Во сне кончился. – Я кивнул ошалевшим шнырям и крикнул подошедшим поближе ребятам из компании Ивана. – Давай, взяли, понесли в сарай. Быстрее, вон еще сколько отошло за ночь!
– А ты чего раскомандовался? – Чернявый насупился.
За моей спиной встал майор с двумя лейтенантами.
– Теперь я за Пику. Взяли, я сказал! – Мне пришлось повысить голос, и это сработало.
Шныри схватили кого‑то из умерших под мышки и за ноги, потащили наружу. А Пику, уже в одном грязном исподнем, бросили в угол сарая рожей вниз. Только отошли, я опять скомандовал, не давая опомниться бакланам:
– Пошли к куму, знакомиться будем.
– Да не будет герр Штраузе с тобой бакланить! – Носач был мрачен. Вестимо дело, радости мало, когда вожак ласты склеил, а банкует тот, кто вчера еще тебя по морде лупил.
– Еще как будет. И даже по‑немецки пошпрехает. Заложимся?
Слегка привел себя в порядок – умылся из бочки с дождевой водой, причесался пятерней. Теперь я готов к встрече с герром Штраузе.
* * *
Не столько эти гаврики меня вели, сколько я их подгонял. Видать, прикидывали, что с теплого места их могут согнать. Ну не говорить же, что им и жить осталось день‑два, не больше. Так что прошло совсем немного времени, а я уже стоял перед дверью, на которой висел листочек бумаги с каллиграфически выполненной надписью «Гауптман Штраузе». Видать, чтобы не заблудиться, если лишку выпьет.
Я постучал, аккуратно, но громко. Дождавшись ослиного рева «Йя‑аа» из‑за двери, вошел, прикрыл за собой дверь и встал на пороге. Видать, гауптману вчера было хорошо, об этом говорили кроличьи глаза и жадно поглощаемая вода из стакана.
– Разрешите обратиться, герр гауптман, – сказал я на чистом немецком с умопомрачительным громовским акцентом.
– Кто такой? – Штраузе попытался рявкнуть, но, видать, голова и без этого звенела.
– Громов. Петр Громов, гражданское лицо, попал сюда совершенно случайно. Вот, у меня есть бумага, в которой говорится, что я не являюсь военным. – Я помахал своей замечательной справкой, но внимание коменданта было приковано к графину с водой, стоящему перед ним.
Я шагнул вперед и взял на себя смелость помочь Штраузе. Вода из стакана исчезла в арийском организме со скоростью звука.
– Что надо? – Несмотря на то что вода у него чуть не из ушей лилась, легче фашисту не становилось.
– Военнопленный, который помогал солдатам и герру коменданту, сегодня ночью умер. Замерз. – Судя по всему, как раз это немца волновало мало. – Я мог бы взять на себя обязанности…
– Иди, – отмахнулся от меня Штраузе. – Скажешь, что я приказал…
Выговорить, что он там разрешает, он не смог, а я не стал уточнять. Да уж, надо было дождаться, пока он опохмелится или в себя придет. Так кто же знал? Ладно, потом еще немного поокучиваю фашиста, чтобы закрепиться.
Спрашивается: а на кой ляд я пошел к немцам услуги предлагать? Затем, дорогие товарищи, что добровольный помощник, который подошел к часовому, подозрений не вызывает. Немецкий зольдат поспешит послать его за куревом или питьем, а не будет судорожно сдергивать с плеча карабин и целиться в непонятного русского.
Мои спутники никуда не делись, наоборот, терпеливо дожидались, переступая с ноги на ногу – вон, целую поляну возле крыльца натоптали. Стоило мне выйти из двери, как они с какой‑то непонятной надеждой уставились на меня.
– Чего расселись? – Я решил не давать им шансов подумать, а озадачить по самое не балуйся. – Я теперь вместо Пики. Вперед, к караулке! – Замешкавшемуся чернявому ханурику я даже успел придать ускорение пониже спины.
Вот так они вдвоем и бежали мелкой рысью сколько‑то метров до караулки. Калитка была заперта, но я смело в нее затарабанил.
– Кто там? – спросили изнутри через несколько секунд.
– Громов, привел помощников для уборки помещения! – бодро ответил я.
