Шахматная партия. Время дождя

Услышав шорохи, я сначала решила не пугаться. Это лес. В лесу водятся всякие животные. В том числе те, которые могут бегать по стенам и царапать дверь. Царапать дверь. И стучать в окно. И по крыше бегать – тоже. Ну, совы, например. Или рыси. Рысь большая, и хорошо лазает. Вот то, что бухнуло сейчас сверху – это просто рысь прыгнула. И когтями царапает стену тоже она. Интересно, как медведи ходят? Вот тот, кто тяжело прошелся вокруг – это же медведь. Медведь, конечно. А рядом с ним ухает филин. Я ни разу не слышала, как филины ухают, но ведь кто в лесу, кроме них, такие звуки издает. Больше некому. В лесу живут животные. А в сверхъестественное я не верю. Фильмы ужасов придумали люди, чтобы нервы себе щекотать. На самом деле этого не существует. Этого не бывает. Это просто нервы, я устала. Это животные. Нечисти не существует. Я сама не заметила, как начала говорить это вслух. Голос дрожал, а в горле пересохло. Я зачерпнула воды из ведра и выпила, забыв про всяких микробов и бактерий. Это просто звери ходят. Они сейчас походят и уйдут.

А потом я услышала самый жуткий звук в своей жизни. За дверью захихикал ребенок. Слова застряли у меня в горле. Я замерла, не в силах пошевелиться. Хихиканье смолкло. Зато раздался стук в дверь. Негромкий такой, ритмичный, тук‑тук, тук‑тук‑тук. Пауза. Снова хихиканье. И снова стук, поближе к окну. Все внутри меня скрутилось в тугой узел, я замерла, стараясь даже не дышать. Тук‑тук.

Я не знаю, что бы я сделала, когда бы это заглянуло в окно. Наверное, просто сошла с ума, и все бы закончилось. Но в этот момент Дан дернулся, попытался встать и опрокинул ведро с водой на меня. Холодная вода разрушила то оцепенение, в которое я впала. Я успела подхватить ведро, пока вся вода не выплеснулась, и вцепилась в Дана, который внезапно решил во что бы то ни стало выйти наружу.

Мне повезло, что у него было мало сил, все‑таки такая высокая температура так просто не проходит. Я смогла опрокинуть его обратно на пол и навалилась сверху, вцепившись в волосы и заставляя лежать неподвижно.

– Туда нельзя, Дан, ты слышишь, туда нельзя!

Вряд ли он меня слышал, конечно. Время от времени он что‑то бормотал, пытался высвободиться, тянулся к двери. Снаружи кто‑то сосредоточенно процарапывал крышу и иногда тоненько посвистывал. Несколько раз что‑то тяжелое ударялось об стены и дергало дверь. Хихикающая тварь кружила вокруг избушки, тут и там вновь подавая голос и стуча. Каждый раз после ее смешка Дан снова начинал рваться к двери, не доползал и замирал на некоторое время. Я рыдала в голос, цепляясь за него и оттаскивая обратно, кажется, даже пару раз ударила.

Это была самая длинная ночь в моей жизни. Мне казалось, что время застыло, и утро никогда не придет. А мы с Даном так и будем лежать на деревянном полу и слушать, как нечто хочет забраться внутрь.

До третьих петухов. Строчка из песни всплыла откуда‑то и уже не исчезла, я повторяла ее как заклинание. Нам надо продержаться до третьих петухов, то есть, до рассвета. Ведь не было же никого в лесу, пока мы шли днем, значит, утром они тоже исчезнут. И тогда мы уйдем.

Я не сразу поверила, что звуки исчезли. В избушке немного посветлело, единственное окно напротив двери вместо черного стало серым. Какое‑то время я продолжала напряженно вслушиваться, с ужасом ожидая вновь услышать стук или хихиканье, но было тихо.

Дан снова затих и лежал молча, закрыв глаза. Из плюсов – он был нормальной температуры, из минусов – так и не пришел в себя. Медленно я поднялась, подошла к двери и села, привалившись к стенке. Наверное, это рассвет. Но насколько этот рассвет настоящий? Какие это петухи? Часы так и не работали, поэтому сложно сказать, сколько времени я просидела у двери, прежде чем решилась ее открыть. Тишина. И пустота. Никто не накинулся на меня, едва я ступила за порог. Небо было серо‑белым, ни намека на солнце, редкие кривые елки торчали тут и там по поляне.

К черту костер. Все, что я хотела – оказаться как можно дальше отсюда. Даже если Дан не сможет идти, я его на себе утащу. Но ни часа больше я здесь не останусь. Я выволокла парня наружу и взвалила на себя. Дай бог, в пути он немного оклемается и снова начнет хотя бы ноги переставлять. Если нет – дальше я думать не стала. Неважно, как, но я отсюда уйду. От воспоминания о хихиканье снова скрутило живот и горло. Нет. Второй ночи я не переживу, я либо умру от страха, либо сойду с ума.

Направление от избушки я выбрала почти наугад. Вроде бы мы пришли с той стороны, куда выходила дверь избушки, поэтому я пошла примерно по той же прямой. Наверное, мне просто повезло, и я угадала, потому что через некоторое время, совсем недолгое, по сравнению с предыдущим днем, я услышала шум машины. Еще несколько минут сквозь кустарник, и мы выползли к насыпи дороги. Ни одному подарку в своей жизни я не радовалась так, как этой дороге. Я опустила Дана на асфальт на обочине, села сама и расплакалась.

Первая машина шарахнулась от нас через всю ширину дороги. Допускаю, что мы выглядели грязными и оборванными, но не настолько же. Зато со вторым повезло. Водителю было совсем не по пути, как он мне рассказал, пока вез нас в ближайшую больницу в тот самый райцентр, но как не помочь.

– Как вы так‑то? Места‑то здесь не такие, чтоб плутать. Лесок‑то небольшой. Хотя вот если чуть подале, там да, мало ходят.

Мужичок попался разговорчивый, из тех, которым и отвечать не надо, лишь бы слушали. И хорошо, потому что на светский разговор сил у меня не было.

– Да и что там ходить, ни грибов, ни ягод. А охоту у нас уж сколько лет как запретили. Нынешний глава‑то не жалует это дело. Вот и запретил. Так если теперь кому надо, в соседний район ездят, там в можно. Я сам‑то на охоту не очень, вот грибы – это да. Часто хожу. А чего с пареньком‑то? Съел что не то?

– Не знаю, видимо.

Язык поворачивался с трудом, мысли формулировались плохо. В машине было тепло, а кабина давала ощущение безопасности и какого‑то привычного техногенного уюта. В мире, где есть железные машины, не может водиться никакой нечисти. С каждой минутой произошедшее казалось все менее и менее реальным. Да, наверное, так все и было – съели чего‑то не того. Хотя мы же не ели ничего. А может, забыли просто? Внезапно дверь машины накренилась и ударила меня по голове.

– Приехали. Да ты задремала, что ль? Еще б, по лесу столько плутать. Натерпелись поди.

Мужичок распахнул дверцу и помог мне вылезти из машины. – Вон приемная. Надо врачей‑то сюда позвать, как тащить‑то его.

Сонное оцепенение отступило. Надо же срочно Дана к врачам. Я кинулась к приемной. Или захотела кинуться, потому что мужичок оказался у двери раньше меня и уже разговаривал с женщиной в белом халате. Видимо, он сказал что‑то, что восприняли серьезно, потому что женщина быстро ушла и вернулась с носилками и двумя помощниками. Дана перетащили из машины на носилки и закатили внутрь приемного отделения. Меня же подхватили за руку и усадили рядом. Подошедший врач начал задавать стандартные вопросы. Как зовут, сколько полных лет, где были, что ели и пили. Когда и как все началось. Я начала рассказывать про прогулку, про то, что мы заблудились, хотя не должны были, а лес оказался странным, про то, как мы упали, а потом Дану стало плохо, про температуру и воду… И вдруг поняла, что не могу рассказать о том, что было в избушке. Не физически не могу, а… Он же мне не поверит. Мне никто не поверит. Но я все‑таки попробовала.

– Знаете, в той избушке, где мы ночевали, там творилось что‑то странное, шум и шорохи, кто‑то стучал в стены, ходил вокруг, хотел пролезть внутрь.

Врач поднял голову и внимательно посмотрел на меня.