Спят курганы темные
– Свои, – улыбнулся незнакомец. – Не стреляйте. Тут и без вас есть кому стрелять.
Словно в подтверждение его слов над головой прошелестела мина и разорвалась неподалеку от нас. Осколки срезали небольшую липу, которая росла всего в двадцати шагах от того места, где я лежала. Похоже, «азовцы» не наигрались сегодня, и решили еще немного популять.
Услышав слова этого парня в пилотке, я неожиданно вспомнила фразу кота Матроскина: «Свои дома сидят, телевизор смотрят». Кызыл‑оол настороженно смотрел на нашего нового знакомого. Он убрал палец со спускового крючка, но автомат держал наготове.
– Какой такой свой? – спросил он.
– Старший лейтенант Михаил Студзинский, Сумское партизанское соединение, – сказал тот. – Про деда Ковпака слыхали? А ты, стало быть, из тувинцев?
– Откуда знаешь про нас?
– Да слухами земля полнится. «Черная смерть» – так вас немцы кличут. А если бы ты знал, какие страсти‑мордасти они про вас рассказывают. Дескать, не люди вы, а воинство Чингисхана, вырвавшееся из ада. В плен не сдаетесь, но и сами в плен не берете. Вот только не привелось ни разу драться вместе с вами. А что там с девушкой? Она ранена?
Тувинец утвердительно кивнул.
– Слушай, сержант, у меня индпакет есть. Давай я ее посмотрю.
– Смотри.
Сержант сделал пару шагов в сторону и стал внимательно осматривать местность, а ковпаковец склонился надо мной, расстегнул на мне разгрузку, потом «комок» и покачал головой.
– Да, сестрица, крепко тебя долбануло, – сказал он. – Но ничего, сейчас что‑нибудь придумаем.
Он неожиданно сильными пальцами ловко выдернул из ран несколько осколков (тут я не выдержала и взвыла от боли), а потом столь же неожиданно ласково и аккуратно обработал раны тампоном, от которого разило чем‑то весьма похожим на запах самогона. Помню, как такое ядовитое зелье гнала когда‑то из буряка моя тетя.
– Надо бы тебя поскорее врачу показать, но где же тут его найдешь, врача‑то? В общем, я сделал все, что смог. Ты лучше скажи мне – где это мы сейчас находимся?
– То есть как это где?! – обалдела я. – Это Саур‑Могила, неужели ты не слышал о такой?
– Нет, не слышал, – честно признался ковпаковец. – а где эта самая могила находится?
– Ты что, не знаешь, где воюешь?
– Воевал‑то я в Карпатах, милая, – криво усмехнулся старший лейтенант. – А как сюда попал… Я бы сказал, что один лишь Бог это знает, если он, конечно, существует. Ведь нас партия и товарищ Сталин учат, что нет его и быть не может. А ты, сержант, где воевал?
– Шли мы в атаку, – тувинец на мгновение повернулся к нам. – Помню, как двух немцев зарубил, потом подо мной коня убило, и дальше ничего не помню.
– Вот и я не помню. Был в разведке, нас Петр Петрович Вершигора[1] за «языком» послал. «Языка»‑то мы взяли, только при отходе обнаружили нас гады из УПА – слыхали, небось, об этой сволочи. Вцепились они в нас так, что никак от них оторваться не получалось. Тут меня в ногу ранило, и стал я обузой для своих друзей. Вот я и остался отход своих прикрывать. Как мог петлял, отстреливался. Гранаты кончились, из патронов тоже осталось лишь чуток. Потом словно что‑то по спине ударило. Помню, лежу и истекаю кровью, думаю – все, Мишка, приплыл. Не видать тебе больше родного Ворошиловграда – точнее, станицы Луганской, оттуда я родом. А потом все в глазах вдруг потемнело, и я оказался здесь, а на мне ни царапины. И нога целая, словно мне ее не прострелили, и в спине дырок нет. Чудеса, да и только!
Он посмотрел на меня:
– Доложи, милая, обстановочку… Чтобы хоть знать, что происходит на твоей, как ты говоришь, Саур‑Могиле…
– Сейчас на дворе две тысячи четырнадцатый год, двадцать девятое июля, – хрипло выговорила я. – На Саур‑Могилу прут бандеровцы – это та же самая УПА, только в новой ипостаси. А мы, соответственно, обороняемся, как можем.
– То есть эти самые бандеровцы бьют Красную армию? – удивился старший лейтенант.
– Если бы Красную армию… Нет ее давно. А здесь воюют местные – шахтеры, рабочие, учителя. Или студенты, вроде меня. Ну, что‑то наподобие ополченцев в Великую Отечественную… И добровольцы из России и других мест – вот Гриша был из Молдавии, хоть и проработал здесь много лет шахтером. Причем оружия у нас мало, зато враг вооружен до зубов.
– Ну что ж, бил их там, буду бить и здесь, – скрипнув от злости зубами, кивнул старший лейтенант. – А ты как, сержант?
– Я с вами, – ответил тувинец. Лицо его было невозмутимо, словно африканская маска.
– Тогда давай отнесем Ариадну туда, куда она скажет. Заодно и познакомимся с местными… ополченцами. Ты не против?
– Ты старший лейтенант, ты командир. Я сержант, – неожиданно улыбнулся тот и бережно подхватил меня на руки.
«Однако, – удивилась я, – выглядит он таким неказистым и щуплым, а сила у него в руках неимоверная».
– Только зовите меня Михаилом, а еще лучше Мишей, а то «старший лейтенант» – пока выговоришь, сто лет пройдет… У нас, у партизан, все проще.
– А меня Кызыл‑оол, – сказал тувинец. – Можете называть меня просто «таныш» – по‑нашему это означает «друг», «приятель».
Мы прошли через рощу. Неожиданно Миша сделал стойку и вскинул автомат. Из‑за посеченных осколками деревьев вышел человек в застиранном военном мундире цвета хаки, в фуражке с красным околышем, а на груди у него, как я машинально отметила про себя, висели два креста на колодке, напоминающей георгиевскую ленту. Он поднял руки вверх и сказал:
– Поручик Фольмер, господа. Не стреляйте. Тем более что в меня совсем недавно стреляли. Скажите лучше – с кем имею честь познакомиться?
– Гляди‑ка, – насмешливо произнес Миша, опуская ствол автомата. – Прямо‑таки настоящий белогвардеец.
– Я и есть белогвардеец, – усмехнулся тот.
– И как ты сюда попал?
– Был расстрелян красными в Крыму в ноябре двадцатого года. Поверил Фрунзе и остался – не захотел покидать родину. И я ни о чем не жалею – пусть я по крови немец, но православный и считаю себя русским. И сам решил остаться в России.
– Поня‑а‑тно, – удивленно покачал головой Михаил. – И что ж теперь нам с тобой делать?
– А вы кто, красные? – беляк подозрительно покосился на звездочку на пилотке Михаила.
– А если и так? – усмехнулся тот.
[1] Петр Петрович Вершигора в соединении Ковпака был начальником разведки.
