Средство от бессмертия

– Вряд ли, но я и этого пока не могу исключить. Дело в том, что ему стали сниться кошмары как раз после вашей с ним встречи.

– Час от часу не легче! А я‑то здесь каким боком?

– А вот сам у него и спроси. Он сейчас внизу.

 

* * *

 

Я спустился в холл, где и нашёл Полозова. В этот раз он был одет уже не в деловой, а в спортивный костюм и выглядел каким‑то помятым, отрешённым и измученным. На его лице, обычно чисто выбритом, пробивалась щетина, а круги под глазами стали ещё заметнее. Он сидел напротив открытого пианино, подперев щёку ладонью, и монотонно нажимал на две соседние клавиши. Я поморщился от наполнявшего воздух диссонанса.

(Наверное, именно тогда я уловил в натуре Полозова ту самую «волчью ноту». Для тех, кто не знаком с тонкостями скрипичного искусства, поясню: «волчьей нотой» называют акустический дефект – резкий, неприятный звук, который появляется на определенной частоте даже у лучших инструментов, изготовленных первоклассными мастерами – Страдивари, Амати, Гварнери. Вы, возможно, спросите: откуда я мог знать такие подробности, если сам я не играл ни на каком музыкальном инструменте, не был знаком ни с одним скрипачом, а имя Иегуди Менухина впервые услышал только в прошлом году, когда мир отмечал его столетний юбилей? Вот и я тогда задал себе такой же вопрос: а откуда я могу это знать?)

– Какими судьбами, Евгений Андреевич?

– Неисповедимыми, Олег Николаевич.

– До меня дошли слухи, будто это я вас, того… как бы сглазил.

– Похоже, так оно и есть. Я и в эту ночь не мог уснуть – опять снились кошмары.

– Да не стоило, наверное, принимать всё так близко к сердцу?

– Тут дело в другом. Мне снилось, что я падаю с какой‑то невероятной высоты. Лечу вниз, но не успеваю разбиться – просыпаюсь от ужаса у самой земли. И так раз двадцать за ночь.

– А я‑то здесь при чём?

– Так я самого главного не сказал. Это вы меня сталкивали вниз каждый раз.

– Сдаётся мне, вы просто утомились на работе. А доктор что говорит?

– Да примерно то же самое. Пойдёмте, прогуляемся, что ли… Вон утро какое хорошее.

При клинике был разбит просторный и ухоженный парк для прогулок, с кленовыми аллеями, зелёной беседкой и небольшим прудом. Сад был обнесён высоким забором – местами глухим, местами решётчатым, поэтому не возникало чувства закрытости от внешнего мира. Единственное, что напоминало о режимном характере заведения, – это пост охраны у ворот и камеры наблюдения по периметру.

Мы с Полозовым медленно шли по дорожке между деревьями, щурясь от утреннего солнца и сбивая росу с травы у кромки бордюра. Уже отцвели сирень и боярышник, скоро должны были зацвести каштан и липа, хотя в повседневном сумбуре внимание на такие события обратит разве что аллергик. Вокруг нас копошилась, сновала и суетилась разнообразная жизнь, какую только законченный циник решился бы назвать «биомассой». С ветки на ветку перескакивали мелкие птахи. Удивительно, что каждой из них назначено прожить всего год или два, – а вернись мы сюда через двадцать лет, ничто не изменится: тот же щебет, те же повадки, те же нехитрые заботы.

Над прудом то зависали, то резко срывались в полёте стрекозы – и даже не ведали своим мозгом меньше просяного зёрнышка о том, что где‑то в этот момент в институтах и конструкторских бюро лучшие создатели летательных аппаратов ломают головы, пытаясь повторить их природное совершенство.

Издалека доносился едва слышный колокольный звон. Тишина, покой и безветрие этого летнего утра напомнили мне строки из Лизиного стихотворения; она писала про загробные луга, куда одинокий странник выпустил своего коня:

 

…Там тёплый пруд в глухой траве затерян

И сосны от корней одеты мхом.

А я тот путь, что мне судьбой отмерен,

Один и не скорбя пройду пешком.

 

– Да, воистину райское место, – сказал Полозов. – Давно я так не отдыхал душой.

– А я и подавно. Тем более, что в аду я уже побывал – я не про тюрьму, я про свою бывшую службу.

– Я в курсе. Я вашу жизнь изучил, можно сказать, под лупой.

– Вот так рвение к работе!

– Да тут дело не в работе. Не обольщайтесь, я не столько ради вас старался, сколько ради себя любимого. Помните, вы спрашивали меня, не встречались ли мы раньше?

– Да, было такое.

– Так вот, меня после нашей первой встречи тоже стало преследовать дежавю. Даже сейчас мне кажется, будто мы с вами уже когда‑то гуляли по саду или парку где‑то далеко, в другом месте, может быть, в какой‑то прошлой жизни, и точно так же шли неспеша по дорожке и говорили о чём‑то важном и интересном. Вот как такое возможно?

Мы дошли до конца аллеи и собирались поворачивать назад, как вдруг на скамейке под деревьями я заметил Свету – ту самую беременную пациентку, что напомнила мне мою покойную жену.

В этот раз она была не с мужем, а с сиделкой. Света по‑прежнему вела себя, как запертый в клетке дикий зверёк: затравленно озираясь по сторонам, она одной рукой прикрывала живот, а другой теребила висевший на шее золотой крестик. На секунду мы встретились с нею глазами, и я почувствовал укол в сердце. Она что‑то беззвучно шептала, и я прочёл по губам: «Господи, спаси!»

– Бедная девочка, – сказал Полозов, кивнув в сторону Светы. – Совсем не в себе, никого не узнаёт, даже мужа. И объяснить толком ничего не может. Малик так и не сумел её разговорить.

– У меня тоже на душе кошки скребутся. Тут и захочешь помочь – а не знаешь, чем и как. Да и на самого такое свалилось: загадка за загадкой, причём одна темней другой. Давайте хоть одну попробуем разгадать!

– Давайте! Если честно, я ради этого сюда и перебрался, чтобы вместе решить этот ребус. Только без обид: мы с вами совершенно разные люди, Олег Николаевич. И по возрасту, и по месту рождения, и по характеру занятий, и по кругу общения. И я, в отличие от вас, собственную жизнь могу восстановить чуть ли не по датам. Единственный провал в памяти связан только с татуировкой, – я вам её вчера показал.

– Тогда как увязать всё вместе, Евгений Андреевич? Я чувствую, тут есть какая‑то подспудная связь, но мне фантазии не хватает чтобы её построить. И это взаимное дежавю… Да ещё якобы я пытаюсь вас убить во сне… Ей‑богу, я сам себя начинаю бояться.

– Если бы наша с вами встреча закончилась именно так, как мне снится, мы вряд ли прогуливались бы здесь на пару. Но можно предположить, что наши судьбы уже где‑то пересекались, и закончилось наше знакомство таким потрясением, что мы оба предпочли о нём забыть.