Средство от бессмертия

– Это никак не может быть связано со смертью моей жены?

– Нет, исключено. Я вам скоро всё объясню – как только получу официальный ответ от эксперта и разрешение вашего врача. Вы сами поймёте, что я прав, а пока просто примите на веру.

– Простите… А можно ещё раз взглянуть на вашу татуировку?

Было заметно, что Полозову неприятна моя просьба.

– Евгений Андреевич, я не из праздного любопытства интересуюсь. Просто в порядке бреда могу предложить вам ещё одно направление для поисков: так обычно клеймят породистых собак в питомниках, причём именно подобным сочетанием букв и цифр и в тех же самых местах, что у вас: ухо и пах. Вот и подумайте, кто мог сыграть с вами такую злую шутку.

У Полозова на секунду промелькнуло какое‑то озарение в глазах.

– Одно радует, – сказал он с горькой насмешкой, – я хотя бы не дворняжка.

 

Глава 8

 

Наше с Лизой неверие в потусторонние силы имело вполне житейское объяснение: мы оба были «сделаны в СССР», где атеизм был такой же частью окружающей атмосферы, как азот и кислород. Но не зря говорят, что в окопах атеистов нет, и за долгие годы нашего брака я дважды слышал, как моя жена молилась, – в первый раз о спасении, второй раз – об избавлении.

Когда‑то давно Лиза носила ребёнка, но ему не было суждено родиться на свет. Я и сам едва не погиб, когда восемь часов шёл в ноябре месяце через замёрзшее болото чтобы вызвать санитарный вертолёт. До сих пор удивляюсь, как я сумел дойти: под ногами гуляла трясина, из‑за снега я даже не видел, куда ступаю, а из леса доносился вой волчьей стаи. Я в любой момент мог сгинуть так, что и следов не нашли бы, или просто упасть от усталости и замёрзнуть. Но я дошёл, и Лизу тогда удалось спасти. А тот, за кого она молилась, не выжил.

Когда случилось второе несчастье, я уже не смог бы ничего изменить – разве что и вправду лечь костьми, отправившись пешком за помощью. До ближайшей больницы или аптеки лежали сотни километров бездорожья, весь транспорт стоял из‑за сильных морозов, и спасти мою жену могло только чудо, но его некому было сотворить. И в тот раз она обратилась к Всевышнему, наверное, с самой страшной из всех молитв, какую только мог придумать человек. Когда перестали действовать ударные дозы анестетиков (да и их запас уже кончался во всём посёлке), Лиза молила Бога о том, чтобы Он послал ей скорую смерть и избавил от страданий. А меня избавил от страшной муки смотреть на её страдания и проклинать себя за бессильное малодушие.

Но Тот, к кому она взывала, опять оказался глух или просто отвернулся от нас. Собственно, я и не ждал другого исхода. Я привык считать вслед за Гольбахом, что вера людей в высшие силы – не более чем самовнушение, акт отчаяния, плацебо, придуманное чтобы приглушить извечный страх перед смертью и перед хаосом бытия. Да и на кой мне сдался такой Бог, – рассуждал я, – если он позволил хорошему, чистому, умному человеку умереть в самом расцвете лет?

Наконец Полозов получил нужные бумаги, и они с Маликом рассказали мне всю правду о кончине моей жены. Я принял эту новость на удивление спокойно; по крайней мере, их версия вполне вписалась в мои представления о добре и зле. Я жалел только об одном: чтобы донести до меня эту правду, пришлось потревожить прах Лизаветы.

Вот что я узнал из официальной сводки, зачитанной мне адвокатом:

– Олег Николаевич, ваша супруга действительно тяжело болела перед смертью. Но скончалась она от другой причины: её усыпили диэтиловым эфиром, очевидно, чтобы избавить от физических страданий. А потом похоронили тайно, но со всеми ритуальными почестями – потому подозрение и пало на вас. Конечно, с юридической точки зрения то, что вы – предположительно! – совершили, считается преступлением. Эвтаназия в нашей стране запрещена законом и карается по той же статье, что и любое другое убийство. Однако по‑человечески я вас понимаю. Я сам потерял близкого родственника после неизлечимой болезни, и на его месте я предпочёл бы быструю и лёгкую смерть медленной и мучительной. И тот факт, что вы не помните случившегося, говорит о том, что вы действовали в состоянии аффекта. На том и будем стоять.

 

* * *

 

События последних дней ударили мне по нервам так, что я с трудом держался на одной силе воли, а ещё на тех таблетках и уколах, что прописал мне Малик. И каждый раз, встречая на прогулке его несчастную пациентку, я чувствовал себя так, словно мне в тело вогнали клинок.

Дело было не в её сходстве с моей покойной Лизаветой. Там не было портретного совпадения в буквальном смысле (как между мною в молодости и мужем Светланы – Иваном). Просто отдельные черты, разрез глаз, наклон головы – но и этого было достаточно, чтобы заставить меня вздрагивать, словно от разряда тока, всякий раз, когда мы встречались взглядом.

И если бы я только мог хоть что‑нибудь для неё сделать – так ведь нет! Если уж Свете не могли помочь доктора, вооружённые опытом и знаниями, современной техникой, новейшими препаратами и всеми достижениями мировой медицинской науки, то я тем более был бессилен.

Мой адвокат по‑прежнему лежал в клинике, и мы с ним проводили вместе всё свободное время, пытаясь распутать секрет взаимного дежавю. Но как мы ни бились, пока ничто не срасталось: до встречи в приёмной врача у нас не было ни общих знакомых, ни общих интересов, ни общих слабостей.

Если обратиться к исторической аналогии, мы с Полозовым оказались чистыми антиподами, подобно любимым Лизиным героям из древнеримской истории – Гаю Марию и Луцию Корнелию Сулле. Первый был богатым, но простоватым провинциалом, закалённым в боях старым служакой, не преуспевшим ни в каких науках, кроме военной, – он сам называл себя «италийской деревенщиной, по‑гречески не разумевшим». Второй был молодым столичным красавцем, потомком древнего патрицианского рода, но с детства бедным, как храмовая мышь, – хотя нужда не помешала ему выучиться изящной эллинской словесности. Правда, Полозов, в отличие от Суллы, в свои младые годы не был нищ, но по‑гречески совсем не разумел, а из латыни твёрдо усвоил только термины римского права, зато, как выяснилось потом, в своём честолюбии он мог запросто помериться и с Гаем Марием, и с Луцием Корнелием, и даже с самим Луцием Тарквинием Гордым.

 

* * *